Отраженная Аланис была бледна, несмотря на жару. Она предчувствовала нечто очень скверное.
От бывшей бригады осталось только четыре человека. Каждому Пауль определил особую роль.
Кнут стал именно кнутом: орудием наказаний. Если кто-то из шаванов вызывал недовольство Гной-ганты — хоть и редко, но такое случалось — то Пауль звал Кнута и указывал на виноватого. А Кнут просто говорил:
— Тебе больше не место в орде. Садись на коня и уезжай. Ты недостоин быть с нами.
Никого не били и не убивали, изгнание считалось самым тяжким из наказаний. И верно: шаваны боялись его, как конь — змею. Принимались уговаривать и умолять, предлагали Кнуту взятки. Тот был непреклонен и следил, чтобы виновник уехал прочь.
Бывало, некоторые потом возвращались. Вливались в орду, надеясь, что их не увидят, а когда заметят — все уже забудется. Дважды Кнут замечал таких. Он заставил их спешиться и росчерком плети раздробил ноги и руки. Орда ушла дальше, оставив за собой умирающие обломки.
Муха был для Пауля лишней парой глаз. Чего не видел сам Гной-ганта, о том докладывал Муха. Он легко находил с людьми общий язык, с ним делились сведениями и слухами. Ни разу никого не наказали по доносу, взыскания налагались только за то, что Гной-ганта видел лично. Но иногда, узнав что-нибудь об одном из шаванов, Пауль звал его к себе:
— Ты — хороший всадник. Как твое имя?
Шаван назывался, и Пауль разрешал ему несколько минут ехать рядом, внутри круга ханидов. Близость к Гной-ганте была лучшею, самой ценной из наград. Не считая, конечно, владения Перстами.
А лучницу Чару Пауль называл своей молнией. Она овладела Перстом еще в Рей-Рое, буквально за день, будто была рождена для него. Кнут и Муха стреляли пока что лучше Чары, но было ясно: стоит ей набраться опыта — и она станет самым грозным воином орды.
— Покажи, как ты это делаешь, — говорил Пауль жадно, с похотью, будто велел ей раздеться и поласкать саму себя.
— Цель? — спрашивала лучница.
Он указывал птицу в небе или подбрасывал вверх комок земли. Чара делала вдох — и стреляла. В отличие от всех солдат бригады, она не поднимала руку, а била снизу, от бедра. Коротким движением сгибала локоть и метала в небо огонь. По неопытности Чара промахивалась — но тут же делала второй, третий выстрел с такой скоростью, что вся очередь занимала один вдох. Ни одна цель не доживала до второго вдоха лучницы.
— Ты очень хороша, — говорил Пауль. — Одна положишь целую роту.
Нельзя было понять, приятно ли ей. Кажется, смуглые щеки Чары становились чуть краснее.
— Покажи, как ты это делаешь, — сказал Пауль, указав на шавана. Одного из тех, кого Кнут изгонял из орды.