Так что с большой долей вероятности можно было предположить, что Рейх с его бесноватым фюрером, принудить к капитуляции не выйдет. Даже, если я распределю оставшиеся в резерве силы на два удара меньшей мощности — толку тоже не будет.

Так что оставался лишь один способ эффективно использовать это жуткое оружие — снести Берлин с лица земли вместе с верхушкой Рейха. Опять же, нужно еще бы и проконтролировать, что моя задача выполнена и что никто из этих тварей не спасся. Нет, я не боялся, что они сумеют отсидеться в своих подземных бункерах — от Гнева Господня не скрыться даже под землёй.

Однако, была вероятность, что кто-то из них может оказаться за пределами германской столицы и, уцелев, взять власть в свои руки. Так что нужно было действовать наверняка. Я должен лично прибыть в Берлин, убедиться, что все выродки на месте, а уже потом задействовать Гнев.

И я бы рад ударить целенаправленно, не стирая с лица земли целый город со всеми его жителями, но Гнев Господень — это оружия массового поражения. Возможно, что я тоже не сумею уцелеть от своего удара. Но я был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы зачистить это змеиное гнездо. Я чувствовал вес этого выбора на своих плечах. Холодная ясность, пришедшая после долгих и мучительных раздумий — Берлин должен был пасть.

Моё сердце сжалось. Выбор был чудовищным, но простым. Взвешивая на невидимых весах миллионы чужих жизней против еще больших миллионов жизней своих, я понимал, что математика здесь бессильна. Это был выбор между двумя полюсами Зла. Зло во имя Добра, во имя Победы… Не так ли я планировал свои действия изначально, попав в проклятую шкуру ведьмака?

Гнев… Этого слова было достаточно, чтобы по спине пробежала ледяная дрожь. Это была не просто могучая сила, это была Кара, которую я собирался обрушить на головы виновных и невинных. И я должен был это сделать. Один-единственный, тотальный, всеуничтожающий удар. Не два, не три меньших по фронтам — а один. Последний резерв, последняя надежда…

С этим я и явился в кабинет вождя.

— Я направляюсь в Берлин, Иосиф Виссарионович, — тихо, но четко произнёс я. Голос не дрогнул, и это удивило меня самого. — Я должен быть уверен… Удар всего один — и он должен быть точен.

Я встретился взглядом со Сталиным. В его усталых глазах я увидел лишь тяжелую, почти отеческую грусть и безмерную тяжесть тех решений, что выпадают на долю правителей.

— Когда отправляетэсь, товарищ Чума? — Сталин медленно кивнул, его взгляд опустился на карту, где жирной красной линией был обведён ненавистный город.