Я ощущал, как та самая апокалиптическая сила, что медленно прорастала во мне, рвется наружу, разрывая на части не только мою душу, но и плоть, и само сознание. Чума цеплялся за меня, как за часть самого себя, заставляя нас болезненно агонизировать.
Неожиданно из моей груди, прямо из сердца, потянулась к саркофагу струя чёрного маслянистого дыма, смешанного с яркими искрами моей жизненной силы. Я чувствовал, что это и есть он — Первый Всадник, вырывающийся на свободу.
После того, как чёрная дымка была полностью из меня извергнута, она зависла в воздухе, злобно пульсируя в такт биению моего сердца.
Спустя пару ударов, она резко рванула к телу Оберона. Еще мгновение — и она влилась в него через слегка приоткрытые уста мертвого бога. А затем тело в гробу вздрогнуло. Пальцы рук, до этого неподвижные, стиснули рукоять меча. Закрытые веки дрогнули и медленно открылись. В пустых незрячих глазах вспыхнул огонь новой жизни.
Оберон сел и повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, а затем остановился на Королеве Маб.
— Клятва дана! — Прогремело эхом по древней усыпальнице. — И она будет исполнена!
Маб смотрела на ожившее тело Оберона со слезами на глазах, на её лице отражалась безмерная и всепоглощающая скорбь.
А я стоял, покачиваясь, пытаясь постепенно прийти в себя. Боль утихла, сменившись леденящей пустотой и каким-то оцепенением. Впервые за долгое время я был избавлен от чьего-либо присутствия в своей голове. Один. Совершенно один: без «внутреннего голоса», без второго «я». Отныне я был по-настоящему свободным.
Глава 19
Я стоял, прислушиваясь к себе, и не мог поверить, что Чумы больше нет внутри меня. Никакого навязчивого шепота на грани сознания, никакого холодного чужого присутствия, подпирающего мою волю изнутри, никакого сопротивления. Лишь тихий звон в ушах и пульсация свежей, невыносимой раны на душе.
— Теперь ты принадлежишь сам себе, мой юный друг, — донесся до меня голос Королевы Маб, звучащий как будто издалека. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к саркофагу, к тому, кто теперь в нём сидел.
Моё внимание тоже приковал Оберон. Он поднялся с каменного ложа. Его движения были медленными и скованными, словно мышцы за долгие столетия неподвижности закаменели. Он с хрустом повернул голову влево-вправо, разминая шею, и его горящий взгляд снова упал на меня.
— Благодарю! — произнес Всадник исполненным величия голосом. — Наш совместный путь был труден и тернист, но мне не о чем сожалеть. Ты оказался достойным человеком, имеющим право на собственную жизнь.
И ведь он действительно был мне признателен, я чувствовал это своим даром. К тому же, в нем навечно осталась частичка меня, как и во мне — его. И мы оба это чувствовали. Я бы даже сказал больше — между нами осталась какая-то никому невидимая связь. Крепкая, неразрывная, как абсолютная магическая клятва верности. Знать бы еще, чем она обернётся в будущем.