Уриил выпустил меч из рук. Оружие с глухим стуком упало на оплавленный пол чертога. Он больше не мог сражаться. Его праведный гнев, его уверенность в своей правоте рассыпались в прах перед лицом этой всеобъемлющей, безмерной мудрости.
Битва была окончена. Её остановило не могущество другой армии и не приказ вышестоящего командира. Её остановило внезапное, пронзительное понимание. Понимание того, что у противника тоже есть своя Правда. Что путь к Истине лежит не через уничтожение другого мнения, а через его признание и сложное, трудное примирение.
И под сводами Небес, трещавших от нанесённых ран, воцарилась тишина. Тишина не мира, а глубокого, потрясённого осмысления. Война закончилась. Но начинался куда более сложный и долгий процесс — восстановление и поиск нового Пути. Но оставался нерешённым еще один вопрос — сумеют ли люди справиться со своими проблемами, или столкнут мир в пропасть, на краю которой он уже стоит?
[1] Уриил («огонь Божий» или «свет Божий») — один из высших архангелов в иудейской и христианской традициях, часто считающийся четвёртым после Михаила, Гавриила и Рафаила. Он изображается с мечом и огненным пламенем, символизируя просвещение ума, защиту рая и связь между небом и землей. Согласно православному преданию, охраняет рай после изгнания Адама.
[2]София Премудрость Божия — в христианстве олицетворённый атрибут Бога. В Ветхом Завете речь идёт как о Премудрости в значении обычной человеческой мудрости, так и о Премудрости Божией, описываемой как личное существо: «Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» (Прем. 7:25), вышедшее «из уст Всевышнего» (Сир. 24:3). В своём отношении к Богу Премудрость есть Его мироустрояющая воля, выступающая как исполненная «веселия» космогонич. «художница», предвечно исходящая из Божества: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони» (Притч. 8, 22).
Глава 27
Я же, не зная ничего о жестоких схватках на Небесах, мучительно размышлял над сложившейся ситуацией, не решаясь советоваться даже со своими друзьями. По здравому разумению выходило следующее — один мой удар «Гневом», пусть и чудовищный по силе, мог не решить абсолютно ничего.
Я не знал, сможет ли этот удар испугать противника до такой степени, чтобы они решили резко капитулировать, как поступили японцы после американского ядерного удара по Хиросиме и Нагасаки. А ведь и в том случае всё было не столь прозрачно, не вступи СССР в войну, быстро разгромив Квантунскую армию в Маньчжурии.