Внутри меня всё замерло, затем я услышал его «голос» в своей голове.

— Уступи… Я буду говорить с ней.

Я закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох и отступил, позволив Первому Всаднику управлять моим телом. Ощущение было сродни падению в ледяную пропасть. Когда моё сознание, моя воля, моё «я» ушло в глубину, уже он открыл мои глаза.

— Говори, Королева Теней и Снов, — произнёс Всадник моими губами. — Я слушаю.

Маб не отступила ни на шаг, лишь её «хрустальная» аура полыхнула так, что стало больно глазам.

— Клятва, Всадник! — её голос звенел, не оставляя места для возражений.

Она сделала шаг вперёд, и её пальцы, тонкие и бледные, провели по поверхности хрустального гроба. За ней, сквозь идеальную прозрачность, улыбался вечным сном древний, но мёртвый бог.

— Поклянись мне самой природой своего существования. Поклянись тишиной, что воцаряется после мора. Поклянись пустотой вымерших деревень и холодом очагов, в которых больше не разводят огонь. Что в час последней битвы, ты будешь сражаться на нашей стороне.

Внутри тела, которое я теперь лишь отдалённо ощущал, что-то шевельнулось. Древняя сила, апокалиптическая сущность, оценивала условия, а я уже чувствовал, что он согласится.

— Клянусь! — коротко, но веско произнёс он. — И пусть Великое Равновесие будет моим свидетелем!

Воздух в пещере сгустился и задрожал, словно подтверждая незыблемость этих слов, а затем на мгновение озарился яркой вспышкой, которая отпечаталась на моей сетчатке. Маб удовлетворенно кивнула, и выдохнула с облегчением.

— Договор скреплён! — прошелестел её голос, и в нём снова зазвенели те самые невидимые колокольчики.

Её бледные пальцы пробежались по прозрачной крышке саркофага, которая беззвучно растаяла, открыв могучее тело Оберона.

— Готовься, Всадник, — глухо произнесла Хозяйка Зелёных Холмов, — Твоё нынешнее вместилище ждет тебя.

Я почувствовал, как сущность Чумы внутри меня напряглась, собравшись в тугой узел. Я остро чувствовал одолевающие его сомнения, но отступать было некуда — клятва уже принесена. Маб подняла руку. В её ладони собрался свет, но не тёплый и живой, а холодный и безжалостный, словно свет умирающей звезды. И она направила его мне в грудь.

Боль была чудовищной, словно сила Владычицы фей вырывала из меня Чуму «с кровью и мясом». Слишком поздно я осознал, что быть сосудом Первого Всадника — это не просто дать приют какой-то там неприкаянной душе. Нет! Чума сросся с каждой клеточкой моего тела, с каждым нервным окончанием.

Ведь он, по сути, уже был мной, а я — им. Мы были едины, хоть мне и удалось с огромным трудом сохранить собственное сознание. Его уход был не просто извлечением, а настоящей ампутацией, причем совершенно без наркоза, частички моей собственной души.