Один раз я замахнулся слишком широко, и Кара шагнула внутрь моего замаха, подсекла переднюю ногу, и я полетел на щебёнку лицом вниз, а она встала надо мной и ткнула остриём меча в спину.

— Мёртв, — констатировала она. — Широкий замах — это приглашение. «Заходи, роднуля, дай мне клинка в мою тупую тушку». Ты открываешь весь корпус на секунду. Замах должен быть короткий, от плеча до бедра, не дальше! Силу бери из корпуса и ног. Не из руки!

Я поднялся, отряхнул щебёнку с робы и встал обратно в стойку. Ни слова возражения. Каждый удар рукоятью по моей заднице вбивал в мышечную память правильную позицию надёжнее, чем любое объяснение.

Привык учиться — это то немногое, что всегда удавалось хорошо.

Поэтому стоял у стены в пыли и с синяками на заднице и повторял за девочкой, которая дралась с детства.

К концу часа сумел сделать восходящий удар по диагонали, не потеряв равновесие и не выронив меч. Кисть доворачивалась, кромка входила первой, и запястье оставалось жёстким. Горизонтальный сбоку ещё шёл кривовато — бёдра не доворачивались. Клинок терял скорость на последней четверти дуги, но направление было верным.

Сестра разглядывала меня с выражением плотника, который оценивает свою сырую заготовку.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Мышцы запомнят за ночь. Завтра ещё час.

— Завтра?

— Ох… — её глаза вдруг расширились, и она оглянулась. — Точно… Мы ведь будем спускаться. Ладно, значит выживем! Убьём этих тварей, я поймаю гончую и научу тебя в городе, когда вернёмся.

— Вот это другое дело, — я довольно кивнул и отхлебнул воды.

Кара села на щебёнку и оценивающе взглянула на меня.

— Братец, скажу-ка я тебе одну вещь.

— Да? Ну скажи.

— Ты сильный и умный. Я это вижу — когда ты с гривошипом работал, когда монеты считаешь и как к работе относишься. Не знаю, где ты взял это упорство. Но если ты ещё и драться научишься — ты будешь страшным. Это редко бывает.

— Спасибо.

— Не благодари. Я тебя учу, чтобы ты живой был. Всё остальное мне неважно. Главное не оберни клинок против меня.

— Ты в своём уме? — я вскинул брови.

— Шутка, — она опять звонко рассмеялась.

К вечеру солнце повисло над западным горизонтом тяжёлым красным диском, и равнина окрасилась в цвета ржавчины и старой крови.

Я сидел у входа в расщелину. Внизу — знакомая картина. Вожак в центре, трое вокруг, охотница чуть в стороне. Пульсы от 40 до 50.

И вдруг — все пять контуров одновременно вспыхнули.

Пульсы скакнули разом: 40 стало 90, 44 стало 95, 48 стало 102. Пять сердец ударили в унисон, как будто кто-то щёлкнул невидимым рубильником.