Добавил новую строку.
Песчаная гончая. Самка, 1.5-2 года. Пульс 66, дыхание 16, температура 37.9. Тонус: задние 55, средние 58, передние 62, спина 60, брюшные 48. Истощение. Режим восстановления.
Затем взял пустую табличку и вывел отдельно.
Дрейк (равнина). Чёрные язвы, белые края, 5 штук. Серая кожа. Зрачки расширены. Пульс 52 при температуре 39.2. Движение без цели.
Женщина (дом, Мельничная/Портовая). Чёрные язвы, белые края, 3 штуки. Серая кожа. Смерть до Прилива, минимум 3 дня.
Рядом с обеими записями я поставил крестик.
Что-то связывало их. Общий источник или общий путь передачи.
Я убрал пластину в нишу, накрыл хитиновым обломком и лёг.
Завтра утром — гривошип. Всё остальное подождёт.
Лампа догорала. За дверью капала вода. Сирка тихо дышала у ног Кары.
Глава 11
В карантинном секторе пахло сыростью и старым навозом. Лампы на стенах не горели — масло после прилива никто не наливал, и коридор тонул в полумраке.
Моментально подкатило дурное предчувствие.
Я дошёл до клетки гривошипа и остановился.
Зверь лежал на полу.
— Дарен, чёртов ты ублюдок… — процедил я сквозь зубы.
Гривошип завалился на бок, положив голову на камень — передние лапы подогнулись под грудь. Шипы на загривке плотно прижались к телу — аж до самого упора, как будто зверь пытался втянуть их внутрь. Бока ходили рывками, при каждом выдохе из горла вырывался тонкий присвист, похожий на скрип несмазанной петли.
Чуть больше недели назад он поднимался на лапы, когда слышал мои шаги за двадцать метров.
Я сдвинул засов и смело вошёл в клетку.
Гривошип забито поднял голову. Мутные жёлтые глаза без зрачков уставились на меня. Секунду он смотрел, и я ждал рыка, напряжения в лапах, движения шипов — чего угодно. Зверь опустил голову обратно на камень и закрыл глаза.
Он узнал. И ему было всё равно.
От осознания этого факта мои ладони невольно сжались в кулаки. Я не жалел зверя — это глупо, передо мной находилась машина для убийства, а не домашний котёнок. Всё можно было исправить.
Меня раздражало, что иерархия в Яме и этом чёртовом городе выстроена так, что я ничего не мог изменить.
Пока не мог.
Сел рядом на корточки, положив ладонь на холку — и руку будто прижали к доске. Под шкурой всё окаменели. Так бывает у зверей, которые сутками ждут удара и не могут расслабиться — тело заклинивает на полпути между бегством и покорностью, и мышцы стоят колом, пока не начнут отмирать.
Я не убирал руку. Просто держал ладонь на горячей шкуре, без нажима или движения. Как делал в первые дни, когда гривошип шарахался от любого прикосновения. Прошло несколько минут. Потом мышцы под пальцами чуть подались — отпустили на полградуса.