На второй час пути я заметил, что сестра слабеет, что было неудивительно. Столько времени без еды, зелье, несколько спусков и подъёмов…

Кара никогда не жаловалась, это было вбито в неё глубже, чем умение держать меч. Но тело говорило за неё. Шаги стали короче. Дыхание участилось. Левая рука всё чаще касалась живота — бессознательно давила пустоту в желудке ладонью, как будто это поможет.

Оно и понятно — моих сил тоже не хватало.

— Сядь, — сказал я.

— Я в порядке.

— Кара, пожалуйста. Сядь.

Она зло посмотрела на меня и молча уселась на плоский камень у тропы.

В зарослях сухого колючего кустарника что-то шуршало и пищало. Я прислушался — мелкая возня, быстрый топоток лапок по камню, тихий писк. Грызуны или ящерицы, мелкая живность, которая пряталась от Прилива в норах и теперь выползала обратно. Что-то такое и поймала та молодая сука-гончая.

— В кустах мелкая дичь, — сказал я. — Сиди тут. Поймаю.

Кара открыла рот, но я уже забрал сеть из мешка и пошёл к кустам.

Идти нужно тихо. Ступня ставится на внешний край, потом перекатывается внутрь, и вес переносится плавно, без удара пяткой. Колени чуть согнуты, центр тяжести низко, дыхание через нос.

Новое тело охотно слушалось этого ритма.

Первый грызун выскочил из куста через пять минут — серое плотное тельце размером с крупную крысу. Местная разновидность, которую я не встречал — плевать, потому что важен только белок.

Я замер. Грызун принюхался к камню, на котором лежал край сети — его нос дёрнулся, усики затряслись. Два шага к сети, ещё один.

Рванул свой край — сеть захлопнулась, и грызун забился в складках, пища и царапая хитин когтями.

Быстро свернул шею — чисто, без мучения.

За следующие тридцать минут поймал ещё четырёх. Никакой магии, только чистая биология и знание. Мелкие грызуны инстинктивно избегают открытых пространств — они всегда бегут вдоль стен или камней, прижимаясь к ним усами, чтобы чувствовать габариты укрытия. Я просто находил естественные сужения между валунами на их тропах и клал сеть туда. Они сами влетали в ловушку, слепо доверяя своим инстинктам.

Через сорок минут на расстеленной тряпке у ног Кары лежали пять плотных, жирных тушек.

— Нужен костёр, — попросил я. — сложи сухие ветки из кустарника.

Кара собрала охапку, а я высек огонь кремнём из мешка о хитиновую пластину. Искра появилась с третьего удара, пошла тонкая струйка дыма и, наконец, — маленькое жадное пламя, которое вцепилось в сухое дерево и затрещало.

Насадил тушки на заточенные хитиновые обрезки и выставил над огнём. Запах горящей плоти ударил в нос. Желудок одновременно скрутило от тошноты и от голода. Что тут скажешь, голод победил с разгромным счётом.