Мы делили каждую тушку.

Кара ела первую так, как привыкла — будто боялась, что её отнимут. Она рвала зубами горячее мясо с костей, почти не жевала и глотала кусками, обжигая горло. Жир тёк по подбородку, и она вытирала его тыльной стороной ладони, не прерываясь.

Меня она не слушала.

Я ел медленнее — нужно давать желудку время на переваривание после голодовки. Маленькие куски, долгое пережёвывание, глоток воды между каждым третьим куском.

После второй тушки Кара замедлилась, а после третьей — выдохнула, откинулась спиной к камню и закрыла глаза. Руки перестали дрожать.

— Это можно есть вечно, Рик. Спасибо.

— Получше изысканного мяса Варга, а? — я подмигнул.

— Оставим две?

— Да, на вечер.

Я завернул две оставшиеся сырые тушки в кусок ткани и убрал в мешок.

— Идём?

Мы забросили мешки на плечи и двинулись дальше на восток, к территории, где до Прилива бродила молодая гончая-одиночка.

После еды Кара шла гораздо увереннее…

Но всё равно менялась.

На первом часе пути она дважды резко остановилась посреди шага — будто врезалась в невидимую стену. Закрывала глаза, поворачивала голову, как антенна, ищущая сигнал, а через несколько секунд открывала глаза и шла дальше.

На третьей остановке замерла дольше и повернулась к юго-востоку — к пологим холмам, которые поднимались над равниной мягкими серыми волнами.

Стояла так секунд двадцать.

— Рик!

— Что-то чувствуешь?

— Туда, — она подняла руку. — Тёплое что-то! Чётко чувствую.

— Далеко?

— Не… Не знаю, честно.

На таком расстоянии я не видел ничего, но раз Кара чувствовала… Зов силился.

— Идём.

Мы сменили курс.

На этот раз вела она — без маршрутов и ориентиров.

Я шёл за ней и молчал, потому что говорить тут было нечего — нужно доверять и не мешать.

Через сорок минут перед нами поднялся пологий холм, поросший редким сухим кустарником. Кара замедлилась у подножия, присела и жестом показала — тихо, ложись.

Мы поднялись по склону на животах, по-пластунски, раздвигая колючие ветки локтями.

Внизу лежала неглубокая лощина, метров тридцать, заросшая кустарником по краям, с открытой каменистой площадкой в центре.

На площадке лежала туша дрейка. Крупный самец, килограммов сто двадцать, с рваной раной в боку от когтей или зубов. Кровь вокруг ещё не до конца почернела. Сдох недавно, может несколько часов назад.

И рядом с тушей ела гончая.

Песочно-серая шкура переливалась на солнце.

Эта особь молодая — мельче взрослой, полтора года или два, с узкими плечами и тонкими лапами, на которых проступали суставы. Она прижимала часть туши двумя передними лапами и рвала мясо с боковины, дёргая головой короткими рывками. Ела жадно и торопливо — голодная тварь, которая нашла падаль и набирала потерянное.