— Не забуду, Василий Федорович, — усмехнулся я. — Но сначала мне нужно будет до них добраться. Весной, как только дороги подсохнут. Вторая половина апреля, не раньше.

…

Вскоре вечером, когда кузня опустела и подмастерья разошлись отдыхать, я сидел на кухне с Аней и Скарлетт, и мы втроём пили травяной чай, Аэрон уже дремал с Сил наверху. Точнее, пили мы с Аней, а Скарлетт возилась у печи, помешивая что-то в большом чугунном котелке — кажется, очередную порцию своего фирменного рагу с крольчатиной и кореньями, которое её научила готовить моя сестра совсем недавно, и которое она готовила с таким остервенением, будто от этого зависела судьба мира.

Я протянул Ане письмо и молча наблюдал, как она читает. Сперва её брови нахмурились: видимо, как и я, она испугалась дурных вестей. Потом глаза расширились, а губы дрогнули в улыбке. Она дочитала до конца, аккуратно сложила письмо и вернула его мне.

— Яр, это же замечательно! — сказала она, и в голосе её прозвучало столько искренней радости, что у меня потеплело на душе. — Анастасия, матушка твоя… она так долго этого ждала. Помнишь, она мне рассказывала, когда я только приехала? Что они со Степаном уже и не надеялись, что боги дадут им второго ребёнка.

— Помню, — кивнул я. — Она тогда ещё говорила, что, может, оно и к лучшему, потому что одного меня хватает за глаза. — Я усмехнулся. — А теперь, видишь, боги передумали. Или не боги. Отец пишет, что, возможно, мои колечки помогли. Те, что я им отправлял с письмами. Помнишь, я рассказывал? Хотя скорее все это те мои обручи, что я оставил им перед тем как мы от них уехали и вернулись в столицу.

Аня кивнула и задумчиво отхлебнула чаю. Колечки, о которых шла речь, были постоянными спутниками моих писем для родных. Я специально выбрал бронзу, а не золото, и самые скромные камни (крошечные яшмы, хризолиты, гранаты), чтобы родители не привлекали лишнего внимания. Деревня наша стояла на небольшом осколке, на отшибе от основных торговых путей, и через посёлок то и дело проходили самые разные люди: охотники, авантюристы, бродячие торговцы, а иногда и откровенно сомнительные личности, которые могли бы позариться на дорогие украшения. Местные жители, конечно, в большинстве своём были людьми простыми и честными, но зависть — чувство тёмное и непредсказуемое, особенно в маленьких общинах, где все друг друга знают, и любая новость разносится быстрее ветра.

Я не хотел подвергать родителей риску. Золотые перстни с крупными алмазами и рубинами — это, конечно, замечательно, но они кричат о богатстве, а кричать о богатстве в деревне на отшибе — всё равно что вешать себе на грудь табличку «ограбь меня». Бронза и яшма — другое дело. Вещи добротные, полезные, но скромные, не бросающиеся в глаза. Никто не позарится, никто не заподозрит, что это артефакты, а не просто дешёвые украшения.