Когда я надел кольцо на хвост Сил (чуть ниже середины, где шерсть была особенно гладкой), она замерла. Потом медленно, очень медленно, повела хвостом из стороны в сторону. Кольцо сидело идеально, не болталось, не сползало. Она посмотрела на меня, потом на кольцо, и вдруг подошла ко мне гладится и замурлыкала: низко, утробно, так, что вибрировал воздух. С этим кольцом она станет значительно ловчее, сильнее, выносливее, удачливее («+3» ко всему) и зорче, сообразительнее («+2» к восприятию). Если что, то позже, когда она подрастет, мы подрегулируем это кольцо-наруч (нахвостник) под новый размер или я просто сделаю новое.

После этого я, наконец, приступил к тому, что давно планировал, но всё откладывал из-за нехватки ресурсов и опыта: к перековке моих стихийных колец. Старые, бронзовые, с яшмой для земли, уже не соответствовали моему новому уровню. Я перечитал гору книг: не только «Симфонию ветра», но и трактаты по стихийной магии, которые Элиас дал мне на время, и теперь понимал, как лучше направить потоки. Для земли я выбрал не яшму, а прекрасным, глубокого зелёного цвета изумрудом, который, по словам всё того же Барнибия Галла, резонировал со стихией земли куда чище и мощнее. Я нашёл подходящий камень в лавке у одного старого дварфа на внешнем рынке: он был размером с крупную горошину, прозрачный, с лёгкой дымкой внутри, и когда я взял его в руки, то почувствовал, как он отзывается на прикосновение: тихо, едва уловимо, словно далёкий гул под землёй. Дварф, увидев, как я верчу изумруд в пальцах, одобрительно хмыкнул в седую бороду и сказал, что этот камень добыт в глубоких шахтах Каменных Чертогов, и что он «помнит корни гор». Я не совсем понял, что это значит, но звучало правильно.

Остальные камни я оставил прежними, потому что они идеально подходили для своих стихий: огненный опал для жара, с его оранжево-красными всполохами, которые, казалось, танцевали внутри камня, как крошечные языки пламени; аквамарин для воды — нежно-голубой, с оттенком морской волны, внутри которого, если присмотреться, можно было увидеть тончайшие трещинки, похожие на застывшие ручейки; и сапфир для ветра — насыщенный синий, с лёгким фиолетовым отливом по краям, как небо перед грозой. А вот для хлада я использовал алмаз — чистый, как замёрзшая слеза, с ледяным блеском, который колол глаз, если смотреть на него слишком долго. Каждый камень я снова и снова проверял на чистоту, на наличие внутренних дефектов, на то, как он проводит ману. Я держал их над кристаллом, вглядываясь в глубину, и иногда мне казалось, что я вижу там целые миры: микроскопические ландшафты из трещин и вкраплений, которые складывались в причудливые узоры.