Лира, стоявшая чуть позади, кивнула, подтверждая его слова. В правой руке она уже держала чинкуэду — короткий, широкий стальной меч с тяжёлым клинком, сужающимся к острию, с богато украшенной гардой и наборной рукоятью, — а в левой — небольшой круглый баклер, окованный по краю бронзой. Разбойница не сводила с меня холодного, оценивающего взгляда, а её чинкуэда была направлена остриём точно мне в грудь.

— Слышали, что он сказал? — её голос, низкий и хрипловатый, прозвучал неожиданно спокойно. — Не дурите. Мы вас не тронем. Просто стойте и не вмешивайтесь, по возможности. В крайнем случае, не слишком усердствуйте и отделаетесь парой синяков.

Остальные тоже приготовились. Клык хрустнул шеей и сжал какие-то причудливые рогообразные штуки у себя в руках так, что побелели костяшки его пальцев: «рога оленя», как я позже понял. Это были парные кастеты из какого-то причудливого сплава меди с другими металлами, отливающего на свету красноватым и зеленоватым одновременно. Каждый кастет имел два широких, расходящихся в стороны лезвия, действительно напоминающих рога, и поперечную рукоять для хвата.

Грим же, не произнеся ни слова, чуть развёл руки в стороны, и я увидел, как между его длинных пальцев блеснули стальные иглы: по три в каждой руке. Они были готовы к бою. Воры были уверены в своей победе. Но и рисковать, получать ранения, им не хотелось. Поэтому бандиты ждали моего ответа, рассчитывая на испуг, на благоразумие или на трусость.

И все же, они просчитались.

Я перевёл взгляд на Гракха. Мой зеленокожий ящер стоял, чуть пригнувшись, выставив вперёд свой простенький деревянный щит. Его дубинка с бронзовыми болтами была занесена для удара, а в глазах (вертикальных, холодных, рептильих) горела ярость. Он не отступил ни на шаг. Наоборот, после слов Морта о «тюремщике» и «безвольной кукле» он оскалился, и из его горла вырвался низкий, утробный рык.

Сергей тоже не выглядел испуганным. Его янтарные глаза горели в темноте, словно два волчьих огонька, а уши были прижаты к голове, что у людоволков означало высшую степень агрессии. Кривой кинжал в его лапе был зажат крепко, а сам он чуть присел на полусогнутых ногах, готовый в любой момент броситься вперёд. Слова о том, что ему незачем сражаться, только разозлили его сильнее.

И тогда я засмеялся.

Это был не истеричный смех, не нервный. Это был смех человека, который знает что-то, чего не знают его противники. Я смеялся громко, искренне, запрокинув голову, и мой смех эхом разнёсся под сводами кузни, отражаясь от стен и металлических инструментов. Бандиты переглянулись. На их лицах появилось недоумение, смешанное с тревогой. Они ожидали чего угодно: страха, мольбы, попытки торга, однако не смеха.