— Ваше имя, молодой человек? Яр Громов, верно ведь? — спросил он, не поднимая глаз от гроссбуха.

— Верно, — ответил я, и он записал его в книгу, выводя буквы с каллиграфической тщательностью.

— Тот самый молодой кузнец? — уточнил он, бросив взгляд на мои руки, на которых, несмотря на все усилия, всё ещё оставались следы въевшейся угольной пыли и крошечные шрамы от окалины.

Я кивнул.

— Что ж, мастер Громов, это объясняет ваш интерес к големам. Рунные кузнецы и големостроители всегда были… скажем так, в некотором родстве. И те, и другие работают с материей, придавая ей форму и, в некотором смысле, жизнь.

Он захлопнул гроссбух, и я заметил, что обложка книги была обтянута той же тёмно-зелёной кожей, что и трактат Арабеллы Шелл. В центре обложки красовался герб библиотеки Висячих Садов. Под ним была выведена фраза: «Знание — свет жизни».

— Благодарю вас, магистр, — сказал я, забирая книгу. — Постараюсь вернуть её в целости и сохранности.

— Не сомневаюсь, — ответил Амброзиус Квинт и, чуть помедлив.

Я вспомнил о записные книжки старшекурсницы, положил на стойку и сказал:

— Вот, одна из ваших посетительниц, вроде бы четверокурсница Арканума, если не ошибаюсь, забыла на втором этаже.

Амброзиус, взял блокнотик и убрал его в одну из своих шуфлядок, пообщав вернуть хозяйке, если удастся и, немного подумав, добавил:

— Если вас интересуют големы, я мог бы дать вам разрешение и достать для вас один интересный труд с третьего этажа. Там хранятся труды магистра Корвина Ашерсона, он специализировался на боевых големах. Обычно для доступа на третий этаж потребуется разрешение от одного из магистров Академии или от главы любой гильдии, являющейся нашим спонсором. Но, думаю, для кузнеца, интересующегося столь специфической темой, магистр сидящий напротив вас, мог бы дать вам подобное разрешение в качестве исключения и лишь на эту книгу.

Я широко улыбнулся и искренне поблагодарил смотрителя Квинта за подобную услугу. После попрощался и вышел через массивные дубовые двери, которые мягко, почти беззвучно закрылись за моей спиной, отрезая меня от тёплого, напоённого запахом старых книг и воска воздуха библиотеки.

Начало ноября. Вечерний воздух Аргониса был прохладен и свеж. После многочасового сидения в зале, среди пыльных фолиантов и магических светильников, он показался мне удивительно чистым, почти сладким на вкус. Пахло осенью: прелой листвой, сырой землёй, дымом откуда-то издалека (должно быть, жгли опавшие листья в садах) и едва уловимым ароматом жареных каштанов, который доносился со стороны рыночной площади, где, несмотря на поздний час, всё ещё бойко торговали уличные разносчики.