Но настоящий холодок по спине у меня пробежал, когда я перевёл взгляд на его вторую руку. В ней он сжимал посох: длинную, почти в его рост, палку из тёмного, отполированного дерева, увенчанную… черепом. Не маской, не муляжом, а самым настоящим черепом какого-то гуманоидного существа: слишком мелкого для взрослого кобольда, но явно похожий, разве что без рогов. Череп был старым, пожелтевшим от времени, и с пустыми, чёрными провалами глаз, в глубине которых, как мне показалось, что-то едва заметно мерцало: то ли отражение костра, то ли что-то иное, более зловещее. К верхушке посоха, чуть ниже черепа, были привязаны пучки перьев и кожаные ремешки с нанизанными на них мелкими косточками и бусинами.
«Очередной шаман», — пронеслось у меня в голове. —«Как будто мне одного было мало…»
Примерный внешний вид кобольда-шамана
Но даже не он был самым поразительным в этой сцене. Сбоку от основной группы, у дальней стены пещеры, где каменный пол был устлан чем-то вроде грязной соломы и обрывков шкур, лежали они. Две огромные крысы.
Нет, «крысы» — это было слишком простое, слишком обыденное слово для этих созданий. Это были твари размером с хорошего пони, каждая длиной метра в два с половиной от носа до кончика голого, покрытого чешуйками хвоста. Их тела, покрытые редкой, жёсткой шерстью бурого цвета, бугрились мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Лапы, оканчивающиеся длинными, изогнутыми когтями, были скованы тяжёлыми ржавыми цепями, прикреплёнными к массивным кольцам, вбитым прямо в скалу. Но самое ужасное было в их головах. Над вытянутыми, крысиными мордами, покрытыми короткой, почти чёрной шерстью, возвышались рога. Не жалкие бугорки, не уродливые наросты, а настоящие рога с острыми концами. Эти рога были покрыты бороздками и царапинами, и в свете факелов отбрасывали причудливые тени на стену пещеры.
Одна из тварей как раз жевала что-то. Её челюсти двигались с мерным, хрустящим звуком, и я с ужасом понял, что именно она перемалывает: кобольд-охранник, похожий на тех, что мы встретили у входа, стоявший рядом, только что бросил ей кусок орихалковой руды. Крыса-переросток поймала его на лету, лязгнув зубами, и теперь смаковала, словно это был не камень с вкраплениями металла, а сочный кусок мяса. Её зубы (огромные, жёлтые, торчащие из-под губ) крошили камень с тем же звуком, с каким человек разгрызает леденец. Из пасти твари текла слюна, смешанная с кровью: я видел, как из её дёсен, разодранных острыми осколками породы, сочится красная, почти чёрная в полумраке жидкость, но крыса, казалось, не замечала боли. Её глаза… Глаза были самым страшным. Они горели тусклым, багровым светом, словно два крошечных уголька, и в них не было ни мысли, ни боли, ни даже животного инстинкта: только безумие. Чистое, незамутнённое безумие, смешанное с чем-то ещё: с голодом, который невозможно утолить, с жаждой, которую невозможно унять.