Примерный внешний вид «крысы»-переростка

Вторая тварь, лежавшая чуть поодаль, выглядела ещё хуже. Её шерсть была покрыта проплешинами, сквозь которые проглядывала серая, шелушащаяся кожа, а один из рогов был обломан у самого основания. Она лежала, вытянувшись на соломе, и тяжело, с присвистом дышала, но, когда кобольд подошёл к ней с новой порцией руды, она попыталась приподняться. И не смогла. Её лапы, скованные цепью, задрожали, подогнулись, и она с глухим стоном рухнула обратно, издав жалобный, пронзительный писк, больше похожий на визг.

Этого оказалось достаточно.

Шаман (а я теперь был уверен, что это именно шаман) резко обернулся на звук. Его багровые глаза (такие же, как у крыс, такие же, как у всех кобольдов в этой пещере, я теперь это ясно видел) вспыхнули яростью. Он спрыгнул со своего постамента с ловкостью, неожиданной для его комплекции, и в три широких шага оказался рядом с упавшей тварью.

— Кхарр-р-рагх! Нарр-р-акх! — проревел он, и его голос эхом разнёсся по пещере, заставив даже тех кобольдов, что долбили руду, на мгновение замереть и втянуть головы в плечи.

Крыса попыталась отползти, поджав хвост и прижав уши к голове, но шаман уже вскинул свой посох. Череп на навершии, старый, пожелтевший, с пустыми глазницами, вдруг… ожил. В его провалах вспыхнул красный свет: не отражённый, не преломлённый, а свой собственный, исходящий откуда-то из глубин кости. Этот свет был холодным, неестественным, и он пульсировал в такт словам, которые шаман начал произносить низким, рокочущим голосом. Слова были на языке, которого я не знал и даже не мог определить: он не был похож ни на один из тех, что мне доводилось слышать в Аргонисе или на хуторе. Это был язык, состоящий из гортанных звуков, щелчков, шипения и каких-то булькающих, утробных вибраций, словно говоривший полоскал горло водой.

Красный свет из глазниц черепа стал ярче, интенсивнее, и вдруг из них вырвались два тонких, почти невидимых луча, которые ударили прямо в морду упавшей крысе. Тварь дёрнулась, словно от удара током, её тело выгнулось дугой, издав отвратительный хруст позвонков, и… замерла. А затем, медленно, дёргано, словно марионетка, которую тянут за ниточки, она поднялась. Сначала на передние лапы, потом, с видимым усилием, на задние. Её голова повернулась к шаману, и я увидел, что её глаза теперь не просто горят багровым: они светятся ровным, неестественным светом, тем же самым, что пульсировал в черепе на посохе.

Шаман что-то коротко рыкнул, указав посохом на груду руды, и крыса, больше не издавая ни звука, покорно направилась к ней. Её движения были скованными, неестественными, словно она двигалась через силу, превозмогая боль и усталость, но остановиться она не могла. Подойдя к куче камней, она опустила морду, разинула пасть и снова принялась жевать, хрустя орихалковой рудой так же методично и безучастно, как и до этого.