Металл выливался медленно, неохотно, словно не желая покидать тигель. Он был густым, как сироп, и каждая капля, падая в форму, шипела и искрила. Я видел, как он заполняет углубление, как его поверхность, соприкасаясь с относительно холодным кирпичом, начинает быстро темнеть, теряя своё внутреннее свечение. От него поднимался лёгкий, почти прозрачный дымок, и в воздухе разлился уже знакомый мне запах горелого сахара, но теперь к нему примешивался ещё какой-то новый, незнакомый аромат — запах металла, запах силы.

Когда последняя капля упала в форму, я обессиленно опустил жезл и молот. Мои руки дрожали от напряжения, спина ныла, а голова гудела так, словно по ней только что от души приложились дубиной. Кольчуга, которая до этого излучала тепло и силу, теперь казалась холодной и безжизненной: её заряд был практически полностью исчерпан. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, и опустошённым, как старый кошель в конце загульной ночи.

Я тут же употребил зелье восстановлена духа (одно из новой партии), стянул с головы диадему и положил её на верстак. Она всё ещё была тёплой. Я взял тряпку, смочил её в ведре с водой и протёр лицо, смывая пот и копоть. Сделав несколько глубоких вдохов, я подошёл к изложнице.

Металл уже застыл. Я аккуратно, стараясь не обжечься (хотя наручи на сопротивление жару всё ещё были на мне), перевернул кирпич и вытряхнул содержимое на ладонь, предварительно подстелив кусок кожи.

Это было оно. Мой первый самородок орихалка. Крошечный слиточек неправильной, слегка вытянутой формы, весом около двадцати граммов на мой прикид. На вид он был совсем не похож на тот сияющий расплав, который я видел минуту назад. В остывшем состоянии орихалк имел цвет тёмной, почти чёрной бронзы, но с ярко выраженным красноватым отливом, который проявлялся, когда на него падал свет. Как я понял, это значило, что в нем до сих пор осталось много примесей и по хорошему его надо ещё разок переплавить. Но это уже, пожалуй, не сегодня. Он был тяжёлым, очень тяжёлым для своего размера, и холодным, но этот холод был каким-то… другим. Не просто отсутствием тепла, а активным, живым холодом, который, казалось, проникал сквозь кожу и касался чего-то глубоко внутри.

Я положил его на весы. Двадцать граммов. Из двух килограммов отборной руды. Двадцать жалких граммов, а если сделать чистый образец, то будут все десять. Я вздохнул и покачал головой, чувствуя, как внутри меня борются два чувства: глубокое разочарование и не менее глубокое удовлетворение.

Разочарование было понятным. Я потратил почти весь кольчуги, что, по моим домыслам, где-то равна по запасу маны архимагам, истощил себя морально и физически, рисковал целостностью своего разума, а в результате получил крохотный кусочек металла, которого не хватит даже на то, чтобы сделать напальчник для мизинца, не говоря уже о каком-то полноценном оружии или инструменте (ну, на перстень или пару колец должно хватить).