Но мне было всё равно. Боль, давление, крик — всё это отошло на второй план, потому что главное свершилось. Первый камешек поддался. Я видел, как его очертания начали расплываться, как острые грани округлились, как твёрдая поверхность стала глянцевой, а затем и вовсе потеряла форму, превращаясь в вязкую, густую жидкость. Это было похоже на то, как тает лёд под лучами весеннего солнца, только величественнее.

И эта жидкость была прекрасна. Орихалк в расплавленном состоянии напоминал расплавленную медь — тот же характерный красновато-оранжевый оттенок, та же густая, маслянистая консистенция. Но если медь в расплаве имеет цвет спелого апельсина или осеннего заката, то орихалк был другим. Его цвет был более глубоким, более насыщенным, с явным уклоном в алый, почти кровавый спектр. Он светился изнутри, словно в нём всё ещё горел тот самый внутренний огонь, который я видел в его прожилках, и это свечение было не просто отражением жара печи: оно было его собственным, живым, пульсирующим. Казалось, что смотришь не на расплавленный металл, а на сгусток чистой, жидкой энергии, на кровь самой земли, которая наконец-то вырвалась на свободу. По его поверхности пробегали крошечные искорки (золотые, алые, иногда даже голубоватые) и они танцевали, сливались друг с другом и снова разделялись, создавая завораживающий, гипнотический узор.

Вместе с орихалком, потеряв покровительство своего сюзерена, плавилась и пустая порода, которая его окружала. Она превращалась в мутный, серовато-бурый шлак, который плавал на поверхности расплавленного металла, словно грязная пена на поверхности благородного вина. Этот шлак был лёгким, пористым и совершенно бесполезным: по сути, это были окислы и силикаты, которые природа сплавила с орихалком, и теперь моя задача была отделить зёрна от плевел.

Я уменьшил поток маны, позволяя металлу немного остыть, но не настолько, чтобы он затвердел. Шлак, будучи более лёгким скапливался на поверхности, а «Кровь Богов» в это время стекала на самое дно. Я аккуратно, используя оба своих артефакта, подцепил эту корку и снял её, словно пенку с молока своей магией. Под ней остался чистый, сияющий расплав.

Затем я осторожно, стараясь не расплескать ни капли, перелил его в заранее подготовленную мной изложницу. Я выбрал для этого самую маленькую форму, которую у меня была: она представляла собой прямоугольное углубление в куске плотного, огнеупорного кирпича (одного из тех, что я недавно заготовил), тщательно отшлифованное и покрытое тонким слоем специальной глиняной обмазки, смешанной с костяной золой, чтобы металл не прикипел к стенкам. Изложница была размером чуть меньше моего большого пальца.