— Честь нам! Честь! Ну, слезайте же, слезайте! Нечего в повозке сидеть!

Едва мы спрыгнули на землю, как из дома вышла супруга Макара Трофимовича — полная, румяная женщина в чистом цветастом сарафане и белом переднике, с пышными русыми волосами, убранными под платок. В руках она держала деревянный поднос, на котором стояли большая солонка из глины, свежеиспечённый каравай хлеба, видимо с обеда, и кувшин с парным молоком, от которого поднимался едва заметный пар.

— Хлебом да солью, гости дорогие! — проговорила она, улыбаясь мягко и приветливо.

Мы с Аней и Сергеем переглянулись. После плотного обеда у нас не осталось и следа голода, но отказать в таком случае означало бы оскорбить хлебосольство хозяев. Это был древний, священный обычай среди простолюдинов: хлеб, соль и молоко — символы достатка, чистоты и гостеприимства. Я поклонился, взял небольшой ломоть хлеба, макнул его в крупную серую соль, положил в рот и медленно прожевал. Хлеб был мягким, тёплым, с лёгкой кислинкой закваски и сладостью пшеничного зерна. Соль хрустнула на зубах, оттеняя вкус. Следом я отпил из протянутого мне глиняного стакана парного молока: оно было густым, с ярким сливочным привкусом и едва ощутимой сладостью, всё ещё хранящим тепло коровьего вымени.

Аня и Сергей повторили тот же ритуал, и Макар Трофимович с удовлетворением хлопнул в ладоши:

— Вот и славно, вот и хорошо! А теперь жёнушка, уводи угощение, нам дела обсуждать надо!

Супруга Макара, улыбнувшись ещё раз, откланялась и понесла поднос обратно в дом, а детвора, пошумев ещё минуту-другую, разбежалась по своим делам: кто к огороду, кто к сараям, кто к загонам с козами и курами.

— Ну что ж, давайте я вам покажу хозяйство! — объявил Макар Трофимович, водружая шляпу обратно на голову. — Сынок, Петруха, иди сюда, поможешь мне гостей сопровождать!

К нам подошел высокий, крепко сложенный парень лет восемнадцати-девятнадцати, со светлыми волосами, коротко остриженными, и открытым, честным лицом. Он был одет в простую рабочую рубаху и холщовые штаны, перепачканные глиной и соломенной трухой, а на плече у него висела короткая верёвка.

— Здравствуйте, — сказал он, кивая нам и протягивая руку каждому по очереди. Рукопожатие было крепким, уверенным.

— Петруха — мой старший, — гордо объявил Макар Трофимович. — Умница, работяга, помощник первейший!

Парень слегка покраснел, но промолчал, только усмехнулся застенчиво.

Мы двинулись вглубь хозяйства. Макар Трофимович оказался прирождённым гидом: он говорил без умолку, показывая то амбар с зерном, то загон с курами, то огороды, где подрастала капуста, морковь и редька. Он рассказывал о своих детях, о том, как они помогают по хозяйству, о своей жене Марфе Егоровне, о том, как они с ней двадцать с лишним лет в браке и всё никак не могут остановиться рожать новых помощников. Он смеялся раскатисто, хлопал себя по животу и то и дело поправлял шляпу, сползающую на затылок.