Первый ослик, ближайший к изгороди, был пожилой, пепельно-серый, с седыми подпалинами вокруг ноздрей и глаз, и смотрел на нас с мудрым, чуть презрительным прищуром, словно говоря: «Ну-ну, идите, глазейте, всё равно ничего умнее меня здесь нет». Он был явно не в том возрасте, чтобы начинать новую карьеру грузового животного. Второй — молодая ослица светло-коричневой масти с белым пятном на лбу в форме полумесяца: она нервно перебирала ногами и косилась на нас подозрительно, раздувая ноздри. Петруха махнул на неё рукой:

— Эту не берите. Она с норовом. В прошлом месяце нашего батрака лягнула так, что он неделю хромал. Молодая, горячая, ей бы ещё объездки да выучки.

Третий ослик был совсем юный, почти жеребёнок: длинноногий, неуклюжий, с пушистой, ещё детской шёрсткой и смешными большими ушами, которые казались ему слегка великоваты. Он смотрел на нас с непосредственным детским любопытством и уже тянулся мордой к изгороди в надежде на угощение.

— А этот? — спросил я, кивая на него.

— Этот хорош, но молод ещё, — покачал головой Петруха. — Ему только год. Для серьёзной работы рановато, спина не окрепла, кости мягкие. Года через два из него отличный осёл выйдет, а пока — только баловство одно.

И тут я увидел его. Четвёртый ослик стоял чуть поодаль, в тени навеса, и в отличие от своих собратьев не проявлял к нам никакого суетного интереса. Он спокойно жевал пучок сена, методично двигая челюстями, и лишь изредка поглядывал в нашу сторону тёмными, влажными глазами, в которых читалось не любопытство и не подозрение, а скорее спокойная, взвешенная оценка происходящего. Это был молодой самец (Петруха потом сказал, что ему около трёх лет, самый расцвет для рабочего осла): крепкий, ладно скроенный, с хорошей мускулатурой под гладкой серой шкурой мышиного оттенка. Поперёк спины у него шла характерная тёмная полоса. Вдоль хребта эта полоса пересекалась с другой, идущей через плечи, образуя отчётливый тёмный крест на сером фоне — примета, которую старые конюхи считали знаком особой выносливости и доброго нрава.

Копыта у него были аккуратные, твёрдые, без трещин и сколов: видно было, что животное содержали в порядке и не гоняли по камням без нужды. Грива стояла торчком, короткая и жёсткая, как у всех ослов, а хвост с пушистой кисточкой на конце лениво отмахивался от немногочисленных мух. Но больше всего меня привлекли его глаза: большие, тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, в которых светилось какое-то особенное, почти человеческое выражение. Он не выглядел глупым или упрямым. Он выглядел думающим.