Вера открыла глаза. Знак на правой руке горел ярко-фиолетовым.
Так, как не горел много дней. Так, как не горел с тех пор, как она ушла от Кейроса. Ниточка на запястье вспыхнула, разгорелась, заполнила фиолетовым светом всю комнату, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу Веры.
— Кейрос, — прошептала она, сама не понимая, говорит вслух или только внутри себя.
Знак пульсировал сильнее. Он звал. Он требовал. Он приказывал.
Вера вскочила с ложа, не чувствуя ног. Она не помнила, как набросила ткань на плечи, как выбежала в коридор, как ноги понесли её к хранилищу. Она бежала по тёмным переходам, мимо спящих стен, мимо тускло мерцающих светильников, и единственное, что она слышала — это пульс в запястье и собственное дыхание, рваное, отчаянное.
Он здесь. Он рядом. Он зовёт.
Сто двадцать три ступени вниз.
Вера спускалась, и с каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее, древнее. Он пах пылью и временем, и ещё чем-то — тем самым, его запахом. Холодом, космосом, фиолетовым огнём.
Стены хранилища пульсировали тусклым багровым светом, как больное сердце. Где-то капала вода, и каждый звук отдавался гулким эхом, множился, возвращался насмешкой.
Она дошла до конца. Хранилище снова пустовало.
Вера остановилась в центре, огляделась. Те же стены, тот же каменный пол, та же тишина, которая давила на уши, заставляя кровь стучать в висках. Только теперь тишина была другой — не просто пустой, а напряжённой, будто воздух сгустился, готовясь к взрыву.
— Кейрос, — позвала она.
Голос потерялся в темноте.
— Я здесь. Я пришла.
Тишина.
— Я знаю, что ты здесь. Я чувствую тебя.
Ничего.
Вера обернулась, всматриваясь в тени. Они сгущались в углах, шевелились, будто живые. Она не боялась темноты, она даже не боялась того, что может выйти из неё.
— Кейрос, пожалуйста...
— Ты пришла.
Голос раздался из-за спины. Низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро. Тот самый.
Вера резко обернулась.
Он стоял в трёх шагах от неё — высокий, тёмный, прекрасный. Чёрные одежды струились, переливаясь звёздной пылью, будто в них была застывшая вселенная. Кожа — тёмная, как бездна, с серебристыми искрами, бегущими по ней. Глаза — два фиолетовых солнца.
Но в этих глазах не было той нежности, к которой она привыкла. Не было тепла, которое согревало её после сессий. Не было той древней, тёмной любви, от которой хотелось плакать.
В них был холод.
Вера замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Кейрос... — выдохнула она.
— Я знал, что ты вернёшься, — сказал он. Голос его был спокойным, почти равнодушным. — Вопрос был только в том, когда.