Она встала — резко, порывисто, едва не опрокинув стул. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу. Дождь барабанил по карнизу, стекал мутными ручьями, размывая очертания серого, унылого города за окном. Улица была пуста — только одинокий прохожий спешил куда-то, прикрываясь рваным зонтом.
— Если я не могу танцевать, — сказала Елена тихо, почти шёпотом, глядя в серую, дождливую пустоту, — то зачем я вообще живу? В чём смысл? Я отдала этому всё. Всю себя. А теперь у меня ничего не осталось. Ничего.
Вера хотела подойти, обнять её за плечи, сказать что-то утешительное — но не могла. Она была лишь бесплотным наблюдателем, запертым в чужом воспоминании, бессильным что-либо изменить. Она могла только смотреть, как Елена медленно сползает по холодной стене на пол, как обхватывает колени руками, как утыкается в них лицом и замирает, спрятавшись от боли, от мира, от самой себя.
Глава 32. Выход из лабиринта сожалений
Видение снова изменилось.
Теперь это была та же комната, но старше, обветшалее, ещё беднее. Прошло много лет — сколько именно, Вера не могла сказать. Обои на стенах выцвели ещё больше, почти до полной белизны. Цветок на подоконнике давно засох и рассыпался в пыль. За окном был снег — крупные, пушистые хлопья медленно падали на серые крыши домов.
Елена сидела за столом и писала письмо. Лицо её было измождённым, постаревшим — тонкие морщинки избороздили лоб и уголки губ, кожа приобрела нездоровый, желтоватый оттенок, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Но в глазах горел тихий, упрямый свет — свет человека, который много страдал, но не сломался. Который потерял почти всё, но сохранил что-то самое важное.
Рядом на столе, прислонённая к чернильнице, стояла фотография в простой деревянной рамке. На ней была маленькая девочка — лет пяти или шести, с большими, серьёзными глазами и светлыми, как у Елены, волосами, заплетёнными в две тугие косички с белыми бантами. Она смотрела в объектив прямо и доверчиво, и в её взгляде было что-то такое, от чего у Веры сжалось сердце.
Елена писала медленно, тщательно выводя каждую букву. Рука её слегка дрожала — то ли от слабости, то ли от волнения. Иногда она останавливалась, поднимала глаза к фотографии, долго смотрела на неё, а потом продолжала писать.
— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она вслух, и голос её был тихим, надтреснутым, но полным нежности. — Я знаю, что ты, наверное, никогда не прочтёшь это письмо. Что я, наверное, никогда не решусь его отправить. Но я должна написать. Должна сказать тебе то, что не успела сказать тогда, когда ты была рядом. Когда ты была маленькой и так нуждалась во мне. А меня не было.