Она всхлипнула, сжала руки Веры так сильно, что той стало почти больно.
— Я люблю тебя, — сказала Мария громко, отчётливо, чеканя каждое слово. — Слышишь? Я люблю тебя! Ты — моя дочь. Моя кровь. Моя жизнь. И я жалею о каждом дне, который провела в страхе, вместо того чтобы просто быть с тобой. Прости меня. Прости, если сможешь.
Серая пустота вокруг них задрожала. По ней пошли трещины — тонкие, светящиеся, как паутина. Где-то в самой глубине серого мира что-то отозвалось — тихим, почти неслышным эхом, похожим на детский смех.
Мария открыла глаза и посмотрела на Веру. В её взгляде больше не было пустоты. В нём была боль — но также и надежда. И что-то ещё. Что-то, похожее на освобождение.
— Спасибо, — выдохнула она. — Ты помогла мне вспомнить.
— Это ещё не конец, — ответила Вера, сжимая её руки в ответ. — Я вернусь за тобой. Обещаю.
— Я знаю. — Мария улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. — Иди.
Видение начало таять. Серая мгла сгущалась, затягивая Веру. Тьма сомкнулась вокруг неё, унося к последнему испытанию. К самой опасной боли. К ярости Светланы.
Глава 34. Зеркало ярости
Переход был мгновенным и жестоким.
Никакой мягкой дымки, никакого постепенного проявления образов. Веру словно швырнули в ледяную воду — она задохнулась, закашлялась, и когда открыла глаза, то обнаружила себя стоящей посреди абсолютной тьмы. Не серой — чёрной. Густой, вязкой, осязаемой. Она давила на плечи, на грудь, на голову. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух здесь был пропитан свинцом.
А потом тьма взорвалась криком.
Это был не просто крик. Это был вопль такой силы, такой чистой, незамутнённой ярости, что Вера физически почувствовала, как он врезается в неё, отбрасывает назад, прижимает к невидимой стене. Она зажала уши руками, но крик проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости — прямо в мозг, в самую душу.
— НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!
Голос был женским. Сорванным, хриплым, обезумевшим. Он повторял это слово снова и снова, как заклинание, как проклятие, как единственную молитву, которая у неё осталась.
Тьма начала расступаться — медленно, неохотно, будто не хотела показывать то, что скрывала. Вера увидела комнату. Маленькую, тёмную, с низким потолком и единственным окном, забранным ржавой решёткой. Стены были голыми, каменными, покрытыми потёками сырости и чем-то ещё — тёмным, бурым, похожим на засохшую кровь. Пол был земляным, утрамбованным, холодным. В углу лежал ворох грязного тряпья, служивший, видимо, постелью. Рядом стояло помятое жестяное ведро. Больше в комнате ничего не было.