А в центре, на коленях, стояла женщина.

Светлана.

Вера с трудом узнала её. Та рыжая, с веснушками, которая в сером мире смотрела в пустоту с застывшим отчаянием — здесь она была другой. Живой. И безумной.

Её рыжие волосы, когда-то, наверное, красивые и густые, теперь висели спутанными космами, свалявшимися в колтуны. Лицо было осунувшимся, измождённым, с заострившимися скулами и глубоко запавшими глазами. На ней была рваная, грязная рубаха, сквозь прорехи которой виднелось тело — худое, измождённое, покрытое синяками, ссадинами, шрамами. Старыми и свежими. Запястья были стёрты до крови — видимо, от верёвок или кандалов.

Но самое страшное было в её глазах.

Они горели. Не фиолетовым, как у Кейроса, не красным, как у Кровавых. Они горели безумным, всепожирающим огнём ярости. Такой чистой, такой концентрированной, что, казалось, она могла испепелить всё вокруг одним взглядом.

Светлана стояла на коленях, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и выкрикивала своё бесконечное «НЕНАВИЖУ» в пустоту. Снова и снова. Как заведённый механизм. Как сломанная пластинка.

Вера сделала шаг вперёд — и тут же пожалела об этом.

Светлана резко повернула голову и уставилась прямо на неё. Её горящие глаза впились в Веру, как раскалённые гвозди.

— Ты! — выдохнула она, и в этом слове было столько яда, столько ненависти, что Вера отшатнулась. — Ты пришла смотреть на меня? Пришла наслаждаться моими муками? Как все они?!

— Нет, — Вера заставила себя говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я пришла помочь.

— ПОМОЧЬ?! — Светлана расхохоталась — жутким, лающим смехом, от которого мороз пробежал по коже. — Мне уже «помогли»! Смотри!

Она рванула ворот рубахи, обнажая грудь и живот. Вера ахнула. Всё её тело — от ключиц до бёдер — было покрыто шрамами. Старыми, белёсыми, и свежими, ещё розовыми. Порезы, ожоги, следы от ударов. Её кожа была похожа на карту боли — каждый шрам рассказывал свою историю, и каждая история была о том, как её мучили.

— Это сделали люди! — выкрикнула Светлана, и в голосе её звенела сталь. — Люди, которых я любила! Которым я верила! Мой муж! Моя семья! Они продали меня, как скотину! Заперли здесь! Годами! ГОДАМИ!

Видение вокруг Веры начало меняться. Стены комнаты стали прозрачными, и сквозь них проступили образы — обрывочные, рваные, как старые фотографии.

Молодая рыжеволосая девушка, почти ребёнок, стоит у алтаря рядом с мужчиной вдвое старше неё. Её лицо бледно, глаза опущены. Она не смотрит на жениха. Она смотрит в пол.

Та же девушка, теперь уже женщина, сидит за столом в большой, богато обставленной комнате. Напротив неё — муж, тот самый, с холодными, жестокими глазами. Он что-то говорит ей, тычет пальцем в бумаги. Она кивает, не поднимая глаз. На скуле у неё свежий синяк.