— Я любила! — вскрикнула Мария, и в её пустых глазах впервые за тысячи лет вспыхнула жизнь. — Я любила её! Больше всего на свете! Просто... просто я боялась. Боялась, что если я позволю себе любить её в полную силу, то, когда я её потеряю — а я была уверена, что потеряю, потому что все, кого я люблю, умирают, — я не переживу этого. Я боялась, что сломаюсь окончательно.

— Но ты уже сломалась, — тихо сказала Вера. — Ты сломалась в тот момент, когда решила, что лучше не любить вообще, чем любить и потерять. И этот страх — он запер тебя здесь, в этой серой пустоте. На тысячи лет.

Мария смотрела на неё, и по её щекам текли слёзы — первые за тысячи лет. Они были не прозрачными, а серыми, как всё вокруг, но они были настоящими.

— Что мне делать? — прошептала она. — Я не знаю, как выбраться. Я не знаю, как снова научиться любить. Я забыла.

— Ты не забыла, — Вера взяла её ледяные руки в свои. — Любовь не исчезает. Она просто... засыпает. Прячется глубоко внутри, под слоями боли и страха. Но она всё ещё там. Вспомни.

— Я не могу.

— Можешь. Закрой глаза. Вспомни Анечку. Не её смерть. Её жизнь. Вспомни, как она пахла. Как она улыбалась тебе беззубым ртом. Как сжимала твой палец крошечной ладошкой.

Мария закрыла глаза. Лицо её исказилось от боли, но она не открывала их.

— Она... она пахла молоком и чем-то сладким, — прошептала она. — У неё были такие крошечные пальчики... и ямочки на щёчках... и когда она смеялась, у неё морщился носик...

— Хорошо, — мягко сказала Вера. — А теперь вспомни свою вторую дочь. Ту, которая выжила. Ту, которая выросла.

Мария всхлипнула.

— Она... она была другой. Не такой, как Анечка. Более серьёзной. Она редко улыбалась. Я думала, это потому, что я плохая мать. Что я не могу дать ей то, что давала Анечке.

— Ты давала ей то, что могла, — сказала Вера. — Ты кормила её, одевала, защищала. Ты была рядом — физически. А теперь... теперь попробуй сказать ей то, что не смогла сказать тогда. Не в письме, которое она никогда не прочтёт. Здесь и сейчас. Вслух.

Мария молчала долго. Так долго, что Вера начала бояться, что она не сможет. Что её страх сильнее её любви.

А потом она заговорила. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Но с каждым словом голос её становился всё громче, всё увереннее.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я была холодной. Прости, что не обнимала тебя, когда ты плакала. Прости, что не целовала тебя перед сном. Прости, что не говорила, что люблю тебя. Я любила. Я всегда любила. Просто... просто я так боялась тебя потерять, что запретила себе чувствовать. Я думала, что если я не буду чувствовать, то мне не будет больно. Но мне было больно. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение, когда я смотрела на тебя и не могла заставить себя протянуть руку и просто... обнять.