Вера опустила листок. Руки её дрожали. Она посмотрела на Марию, которая всё так же раскачивалась на полу, шепча имя своей умершей дочери, и почувствовала, как внутри что-то обрывается.

Она не могла представить эту боль. Не могла даже вообразить, каково это — держать на руках своего ребёнка, чувствовать его тепло, его дыхание, его сердцебиение, а потом... потом потерять. Навсегда. Безвозвратно. Так, что ничего нельзя исправить.

Видение снова изменилось.

Теперь это была та же комната, но прошло, судя по всему, много лет. Обои совсем выцвели, кое-где отошли от стен. Кроватка исчезла — на её месте стоял старый сундук. Мария сидела за столом и писала письмо. Она была старше — на лице появились морщины, в волосах пробивалась седина, но глаза... глаза остались теми же. Глазами матери, потерявшей ребёнка и так и не сумевшей смириться с этой потерей.

Рядом с ней на столе стояла та самая фотография — Мария с крошечной Анечкой на руках. Только теперь она была вставлена в двойную рамку. Во второй половинке была другая фотография — девочка постарше, лет трёх или четырёх, с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Она не была Анечкой. Это был другой ребёнок.

Мария писала письмо. Её рука двигалась медленно, неуверенно, будто каждое слово давалось с трудом.

— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она. — Я пишу тебе это письмо и не знаю, прочтёшь ли ты его когда-нибудь. Не знаю, захочешь ли ты вообще что-то знать обо мне после всего, что я сделала. После того, как я не смогла быть тебе настоящей матерью.

Она замолчала, вытерла слезу.

— Когда умерла Анечка... твоя сестра, которую ты никогда не знала... я думала, что моя жизнь кончилась. Я не могла дышать, не могла есть, не могла спать. Я хотела умереть. Каждую ночь я ложилась спать и молилась, чтобы не проснуться. Но я просыпалась. Снова и снова. И каждый раз, открывая глаза, я понимала, что её больше нет.

Мария всхлипнула, прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания.

— А потом появилась ты. Мой второй шанс. Моя надежда. И я... я не смогла. Я так боялась потерять тебя, как потеряла её, что не позволяла себе любить тебя по-настоящему. Я была холодной, отстранённой, вечно занятой. Я кормила тебя, одевала, укладывала спать — но я не обнимала тебя. Не целовала. Не говорила, что люблю. Я думала: если я не привяжусь к тебе слишком сильно, то, когда ты уйдёшь — а все уходят, все покидают меня, — я смогу это пережить.

Она покачала головой, горько усмехнулась.

— Глупая. Какая же я глупая. Ты всё равно ушла. Ты выросла и ушла, потому что я сама вытолкнула тебя. Своим холодом. Своим страхом. Своей неспособностью любить. И теперь я сижу здесь одна, в пустой квартире, и пишу письмо, которое никогда не отправлю.