Мария.

Она сидела в кресле-качалке у окна, и в руках у неё был именно тот младенец с фотографии — крошечная девочка с тёмным пушком на голове и пухлыми щёчками. Мария кормила её грудью, тихо напевая колыбельную без слов. Свет из окна падал на её лицо, делая его сияющим. В этом свете она казалась не просто красивой — она казалась святой. Мадонной с младенцем, сошедшей с полотен старых мастеров.

Вера замерла у двери, боясь пошевелиться. Она не хотела нарушать эту идиллию. Не хотела видеть, что будет дальше. Потому что она уже знала — дальше будет боль.

Мария закончила кормить, подняла малышку вертикально, прижала к плечу и начала легонько похлопывать по спинке. Девочка срыгнула, и Мария улыбнулась — такой тёплой, счастливой улыбкой, что Вера почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Умница моя, — прошептала Мария, целуя младенца в макушку. — Мамина радость. Мамино счастье.

Она встала, подошла к кроватке и осторожно, почти благоговейно, уложила девочку на розовое одеяльце. Поправила кружевной воротничок, подоткнула одеяльце со всех сторон, поцеловала крошечные пальчики. Малышка завозилась, что-то загулила во сне, и Мария замерла, прижав палец к губам, будто боялась разбудить её даже дыханием.

Вера смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Слишком тихо. Слишком мирно. Слишком идеально. Она знала, что в историях Марии не было счастливого конца. Знала, что эта идиллия вот-вот рухнет.

И она рухнула.

Видение дрогнуло, цвета поблекли, и Вера оказалась в той же комнате, но теперь она выглядела иначе. Обои потемнели, будто выцвели от времени и горя. Мобиль над кроваткой висел неподвижно — птички замерли, как мёртвые. Игрушки были убраны в угол, словно к ним больше не прикасались. А кроватка... кроватка была пуста.

Мария сидела на полу, привалившись спиной к стене. Она была босая, в измятой ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Лицо её опухло от слёз, глаза покраснели, губы потрескались. Она смотрела на пустую кроватку и раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник.

— Анечка, — шептала она. — Анечка, Анечка, Анечка...

Имя звучало как молитва. Как заклинание. Как проклятие.

Вера подошла ближе, хотя каждая клетка её тела кричала: «Не смотри! Отвернись! Уходи!» Но она не могла. Она должна была видеть. Должна была понять. Должна была пройти через эту боль вместе с Марией, чтобы помочь ей освободиться.

На комоде, рядом с фотографией счастливой матери с младенцем, лежал листок бумаги. Вера подошла, взяла его дрожащими руками. Это было медицинское заключение, написанное сухим, казённым языком. «Острая респираторная инфекция... осложнения... отёк лёгких... летальный исход...» Дата. Подпись врача. Печать.