Мария отложила перо, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, отчаянно, в голос. Так, как не плакала, наверное, со дня смерти Анечки.
Вера стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она смотрела на эту женщину — сломленную, опустошённую, потерявшую сначала одного ребёнка, а потом и второго, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота.
Вот он, ад Марии. Не серая пустота серого мира. Не бесконечное повторение одного и того же дня. Её ад — это страх. Парализующий, всепоглощающий страх потери, который не позволяет любить. Это клетка, которую она сама построила вокруг своего сердца после смерти Анечки — чтобы защититься от новой боли. Но клетка, которая должна была защищать, стала тюрьмой. Она заперла Марию в одиночестве, лишила её способности радоваться, любить, быть счастливой. Она отняла у неё второго ребёнка — не физически, но эмоционально. И теперь Мария заперта в этой клетке навечно, даже после смерти.
Видение растаяло, и Вера снова оказалась в серой пустоте. Перед ней стояла Мария — не молодая, не старая, а такая, какой она застыла в сером мире. В истлевшей одежде, с бледной, почти прозрачной кожей.
Вера опустилась рядом с ней на колени. Прямо на серую, холодную землю.
— Мария, — позвала она тихо.
Женщина не пошевелилась.
— Мария, я знаю, что ты меня слышишь. Я видела твою жизнь. Твою боль. Твой страх.
Медленно, очень медленно, голова Марии повернулась. Её глаза — пустые, как у куклы, — встретились с глазами Веры.
— Ты не можешь мне помочь, — прошептала она. Голос её был тихим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Никто не может.
— Могу, — твёрдо сказала Вера. — Я помогла Елене. И тебе помогу.
— Елена... — Мария покачала головой. — У неё была другая боль. Она потеряла себя в танце. А я... я потеряла всё. Мою Анечку. Мою вторую дочь. Саму себя.
— Ты не потеряла себя, Мария. Ты просто... спряталась. Построила стену вокруг своего сердца, чтобы больше никогда не чувствовать боли. Но за этой стеной ты заперла не только боль. Ты заперла и любовь.
— Я не умею любить, — прошептала Мария. — Я разучилась. Когда Анечка умерла, что-то сломалось во мне. Навсегда. Я смотрела на свою вторую дочь — живую, тёплую, нуждающуюся во мне — и ничего не чувствовала. Только страх. Страх, что она тоже умрёт. Что я снова потеряю всё.
— Но она не умерла, — мягко сказала Вера. — Она выросла. Она жива. Где-то там, за пределами этого серого мира, она живёт своей жизнью. И она, возможно, даже не знает, почему её мать была такой холодной. Почему не обнимала её, не целовала, не говорила, что любит. Она, возможно, думает, что ты её не любила.