Вера смотрела на это и чувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком. Вот он, личный ад Елены. Не серая пустота серого мира, не застывшее время, не отсутствие цвета и звука. Её ад — это бесконечное, неутолимое, сводящее с ума стремление к недостижимому идеалу. Это голос внутри, который никогда не говорит «достаточно», который всегда находит изъян, всегда требует больше, всегда недоволен. Это невозможность остановиться, расслабиться, просто быть. Просто жить. Это жизнь, превращённая в бесконечную репетицию перед выступлением, которое никогда не наступит. Потому что никакое выступление никогда не будет достаточно хорошим.
Видение дрогнуло, поплыло, как отражение в потревоженной воде. Контуры комнаты размылись, звуки стали глуше, и Вера почувствовала, как её затягивает куда-то дальше, глубже в воспоминания Елены.
Теперь это была маленькая, тесная, бедно обставленная комната. Железная кровать с панцирной сеткой, застеленная серым, застиранным до дыр одеялом. Стол с треснувшей столешницей и шатающейся ножкой. Единственный стул с продавленным сиденьем. Окно, за которым шумел холодный, проливной дождь, стекая мутными ручьями по грязному стеклу. На подоконнике — засохший цветок в треснувшем горшке. На стенах — выцветшие обои в мелкий, почти стёршийся цветочек.
Елена сидела на краю кровати, сжимая в руках конверт из плотной, дорогой бумаги. Лицо её было бледным до синевы, губы дрожали, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд.
Вера подошла ближе, заглянула через её плечо. Письмо было написано от руки, красивым, каллиграфическим почерком с изящными завитушками и вензелями. Чернила были чёрными, но уже начали выцветать по краям — видно, письмо перечитывали много раз.
«Уважаемая Елена Андреевна, — гласило оно. — С прискорбием сообщаем, что Ваше прошение о зачислении в труппу Императорского театра отклонено. Несмотря на Ваш несомненный талант и выдающиеся технические данные, руководство театра вынуждено отдать предпочтение другим кандидатурам, более соответствующим текущим художественным задачам...»
Дальше Вера не читала. Она видела, как пальцы Елены сжимают бумагу, сминая плотный лист, как по щекам текут слёзы — беззвучные, горькие, отчаянные. Она плакала молча, не всхлипывая, не издавая ни звука — как плачут люди, которые привыкли страдать в одиночестве, не позволяя никому видеть свою слабость.
— Я недостаточно хороша, — прошептала Елена пересохшими губами. — Всю жизнь... всю свою жалкую, никчёмную жизнь я отдала этому... танцевала до кровавых мозолей, до судорог, до обмороков... и всё равно недостаточно. Недостаточно талантлива. Недостаточно красива. Недостаточно молода. Всегда недостаточно.