Вера узнала её мгновенно. Елена. Молодая, живая, прекрасная в своей строгой, холодноватой красоте. Совсем не такая, как застывшая фигура в сером мире. Здесь она ещё дышала, ещё надеялась, ещё боролась.

Вера пошла за ней, не в силах отвести взгляд. Елена двигалась по улице быстро, но не суетливо — её шаг был лёгким, пружинистым, как у человека, который привык много ходить пешком. Она смотрела прямо перед собой, не оглядываясь по сторонам, не замечая ни серого неба над головой, ни грязи под ногами. В её глазах была сосредоточенность — та особая, фанатичная сосредоточенность, которая бывает только у людей, посвятивших всю свою жизнь одной-единственной цели.

Она свернула в узкий переулок, зажатый между двумя облезлыми стенами. Здесь пахло сыростью, кошачьей мочой и гниющими отбросами. Потом ещё раз — в ещё более узкий проход, где двоим было бы не разойтись. И наконец вышла к неприметной, обшарпанной двери в задней части старого, покосившегося здания. Над дверью висела потускневшая, проржавевшая вывеска, на которой с трудом можно было разобрать слова: «Балетная студия имени Императорского театра». Буквы были старыми, облупившимися — видно, что вывеску не обновляли уже много лет.

Вера вошла следом, просочившись сквозь дверь, как бесплотный дух.

Внутри было просторно, но удручающе бедно. Высокие, от пола до потолка, окна пропускали серый, безжизненный осенний свет, который падал на потертый, исцарапанный деревянный пол широкими, пыльными полосами. Вдоль стен тянулись балетные станки — старые, деревянные, с облупившейся краской и стёртыми до блеска поручнями, на которых поколения танцовщиц оставили следы своих ладоней. В углу, напротив огромного, мутного от времени зеркала, стояло пианино — такое же старое и потрёпанное, как и всё вокруг. Клавиши его пожелтели, некоторые западали, но оно ещё звучало. За ним сидела пожилая женщина с усталым, измождённым лицом и играла простую, но пронзительно-грустную мелодию — что-то из Чайковского, «Лебединое озеро».

В центре зала танцевала Елена.

Вера замерла у двери, боясь пошевелиться, боясь даже дышать — хотя её дыхание здесь, в этом воспоминании, не производило ни звука.

Это было не просто красиво. Это было завораживающе, гипнотически, почти болезненно прекрасно. Елена двигалась так, будто её тело было соткано не из плоти и крови, а из самой музыки, из самого воздуха, из самого света, падающего из окна. Каждое па, каждый взмах руки, каждый поворот головы, каждый изгиб спины были наполнены таким чувством, такой глубиной, что у Веры перехватило дыхание. Она никогда не видела ничего подобного. Даже на экранах, даже в лучших театрах мира, даже в самых знаменитых постановках — ничто не сравнилось бы с этим.