Потому что Елена не просто танцевала. Она рассказывала историю. Историю боли и надежды, потери и обретения, любви и предательства. Она была белым лебедем, заколдованной принцессой, обречённой на вечное страдание. И в каждом её движении, в каждом вздохе, в каждом взгляде, устремлённом в пустоту, было столько подлинной, неподдельной муки, что Вера почувствовала, как к горлу подступает ком.

Елена поднялась на пуанты — изящно, без малейшего усилия, будто сама гравитация не имела над ней власти. Она замерла на мгновение в идеальном арабеске, раскинув руки, как крылья, и Вера увидела, как напряжены мышцы её спины, как дрожат от нечеловеческого напряжения её ноги. А потом она медленно, будто умирая, будто прощаясь с жизнью, опустилась на пол — сначала на одно колено, потом на второе, потом всем телом, распластавшись по истёртым доскам, как подстреленная птица.

Движения её были настолько точными, настолько выверенными, что казались неестественными. Как будто она годами — нет, десятилетиями — оттачивала каждый миллиметр, каждый вздох, каждый взгляд. Как будто она не жила, а только репетировала жизнь, пытаясь достичь какого-то недостижимого, нечеловеческого идеала.

И Вера вдруг поняла: это и есть её жизнь. Вся её жизнь — бесконечная череда движений, доведённых до немыслимого совершенства. Без права на ошибку. Без права на отдых. Без права на простую человеческую слабость. Без права на любовь, на семью, на обычное, простое счастье.

Внезапно музыка оборвалась. Пожилая пианистка убрала руки с клавиш и устало потёрла виски. Елена замерла на полу, тяжело дыша. Пот стекал по её вискам, пропитывая светлые волосы, капал на серые доски пола. Грудь вздымалась и опускалась часто, судорожно. Она смотрела в потолок пустыми, ничего не выражающими глазами, и в этом взгляде Вера увидела то, от чего внутри всё сжалось в ледяной комок.

Это был не покой. Не удовлетворение от хорошо выполненной работы. Не радость творчества. Это была пустота. Та самая, знакомая до боли пустота, которую Вера чувствовала в себе, когда пыталась быть «нормальной» с Рианом — когда делала всё правильно, но внутри было лишь безмолвие и пепел.

— Недостаточно, — прошептала Елена сама себе одними губами. Голос её был хриплым, сорванным. — Всё ещё недостаточно. Правая рука в третьем такте на долю секунды позже. Поворот головы недостаточно резкий. И спина... спина недостаточно прямая.

Она встала — медленно, с трудом, будто тело её весило тонну. Подошла к станку, положила на него ногу — легко, привычно, как делала, наверное, тысячи раз. И начала снова. Те же движения, те же па, то же выражение муки на бледном, измождённом лице. Раз за разом. Бесконечно.