Администратор смотрит со скепсисом. Очевидно, дочь главы Меркурия в ее представлении должна выглядеть иначе. Как минимум: не так, будто только что восстала из преисподней, как максимум — быть похожей на улыбающуюся и жизнерадостную Ри.

Не решившись спорить, она сверяется с компьютером и называет номер. Самый простой, на третьем этаже, без панорамного вида и лишних удобств. Костя тоже всегда таким был — простым, без вычурности, хотя всегда заслуживал большего.

— Он заказал завтрак? — спрашиваю я, делая вид, что вопрос чисто деловой.

— Да, — девушка кивает. — Но выбирать не стал. Сказал, ему всё равно.

Я сглатываю комок в горле. Раньше Семенову никогда не было все равно, он умел получать от еды удовольствие, пробовать новое и спорить о вкусах. Сейчас ему всё равно жив он или нет.

Киваю и жду в холле, хотя очень хочется подняться на третий этаж. Подойти к двери, постучать, увидеть Костю заспанным, растрепанным. Но Семенов выстроил границы — высокие-высокие, обмотанные колючей проволокой и переступать их нельзя. С ним сейчас нужно быть очень осторожной. Как с раненым зверем: не делать резких движений, не смотреть прямо в глаза, не показывать жалости.

Костя спускается ровно в назначенное время. Хмурый, напряженный, раздражительный. В здоровой руке термостакан, пахнущий кофе. Незаметно делаю глубокий вдох, пытаясь уловить запах алкоголя, но его нет. Семенов сдержал обещание. Еще бы и мне с такой же легкостью, когда придет время сдержать свое.

— Доброе утро, — говорю я, поднимаясь с дивана.

— Здравствуй. — В Костином голосе нет ни тепла, ни холода. Просто констатация факта.

Он не смотрит на меня и кофе, кажется взял с собой только для того, чтобы наше молчание не казалось таким неестественным. Но оно кажется, потому что я не забыла время, когда, перебивая друг друга мы могли разговаривать до утра, а тем для обсуждения находилось столько, что в сутках не хватало часов.

На парковке я сажусь за руль Гелендвагена а, Семенов устраивается на пассажирском. Раньше он всегда водил сам. Любил скорость, чувствовал контроль над дорогой. Год назад он легко управлял Камри на заснеженной трассе, спасая нас обоих от погони. Сейчас отворачивается к окну.

— Почему ты теперь не водишь? — спрашиваю я осторожно, когда мы выезжаем с парковки.

— Не хочу, — коротко бросает он.

Левая рука для управления не нужна, а значит причина не в травме. Костя вообще от многого отказался. Поставил крест на всем, что раньше любил. Наказал себя за то, в чем объективно не виноват.

Едем молча. Утро стелется над бухтой молочной дымкой — туман ползет с моря, окутывает сопки, делая очертания домов мягкими и размытыми, как в акварельных рисунках. Воздух влажный, но уже не колючий-зимний, а мягкий-весенний. Солнце совсем невысоко, но стекла машин, припаркованных вдоль дороги, отливают теплым золотом.