В груди разрастается нехорошее предчувствие, и я узнаю ответ до того, как отец произносит:

— Кто угодно, только не он, Ли, — голос у папы ровный, но в его взгляде легко читается то, что он не произносит вслух: «Ты должна была понять, догадаться и выбрать кого-то другого».

Но я не понимаю. Разве я не пошла отцу навстречу? Разве не выбиваюсь из сил, пытаясь ему угодить? Неужели он не способен на единственную ответную уступку, когда я об этом прошу? Земля снова уходит из-под ног. Пальцы холодеют. Воздух в кабинете становится вязким, как смола. С губ срывается устало-глухое:

— Почему?

Отец отводит взгляд.

— Я не обязан объяснять, Ли.

Костя не вмешивается, не выглядит расстроенным или удивленным. И я понимаю: он знал, что всё кончится, не успев начаться. Поэтому и вещей с собой не взял. Он не собирался оставаться здесь, зная, что Владимир Малинин будет против. Семенов просто позволил мне убедиться в этом лично, чтобы не тешила себя ложными надеждами.

Из кабинета выхожу, не помня себя. Эмоции кипят в груди. Стены плывут, пол качается. Рассеянно киваю встреченным по пути сотрудникам Меркурия, не разбирая ни слов, ни лиц. В кабинете падаю в кресло, пью остывший кофе огромными глотками. В ушах звенит так, что хочется закричать. Я тру виски, но пронзительная боль только усиливается.

Рина появляется в углу комнаты не сразу. Тенью, которой не должно быть, но я улавливаю боковым зрением. Отворачиваюсь к окну, заставляя себя смотреть на серое небо и так и не рассеявшийся туман. Но тень не исчезает. Наоборот, становится плотнее и обретает очертания.

Сестра стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на меня сверху вниз. В ее глазах — разочарование. Не злость, не презрение, а именно разочарование — тоскливое, тяжелое, какое бывает, когда верил в кого-то, но эта вера разбита вдребезги. Ри давно уже не говорит со мной, но слова сейчас не нужны. Взгляд сестры без слов говорит: «Ты не справилась».

— Знаю, — шепчу я. — Ни с чем не справилась.

То, что Семенов теперь уедет, а я снова останусь одна — это не конец света. Просто я слишком устала и папин отказ — последняя капля. Та самая, после которой чаша переполняется, и отпадает желание бороться.

— Для того, чтобы помочь кому-то, нужно иметь внутренний ресурс, — я обессиленно качаю головой. — А у меня его нет.

Я не гожусь для этого места и этой работы. И для Семенова тоже не гожусь. Отчаяние накрывает тяжелой и шумной волной. Сдержать глухие рыдания и слезы не получается. Упираюсь локтями в стол и до боли впиваюсь пальцами в волосы, но тяжесть в груди не проходит, продолжает давить, бетонной плитой, из-под которой уже не выбраться. Внутри снова тикают часы — только отсчитывают они не время до разгадки, а секунды до того, как я окончательно сломаюсь