Оно бликует на стекле и мраморе Талассы, делая здание похожим на мираж, стоит протянуть руку — и исчезнет. Как и надежда на то, что Костя задержится дольше, чем будет вынужден. Семенов идет позади, но я чувствую, как он напряжен. Он скользит взглядом по панорамным окнам и белым стенам, по статуе богини на фасаде, но впечатленным не выглядит. Его сейчас ничто не способно впечатлить. Мне знакомо это ощущение.

Оказавшись в моём-Ринкином кабинете, Костя тоже не проявляет любопытства. Вид у него, скучающий. Для того, чтобы понять, насколько безразлично ему происходящее слова не нужны.

— Здесь когда-то работала Ри, — объясняю я, устав от тишины, но Семенов ограничивается бесцветным комментарием:

— Заметно.

Даже Косте заметно, что я здесь лишняя. Виски снова сдавливает, а сердце бьется неровно, отдаваясь болью в горле. Подступает легкая тошнота, от которой хочется свернуться в клубок на диване, но приходится напомнить себе, что нужно быть сильной.

Костя отказывается от кофе, предпочитая пить тот, что взял с собой, а для меня Виктория приносит большую кружку, наполненную почти до краев. Горечь жжет гортань, но помогает проснуться.

Пока Семенов без интереса рассматривает стеллажи с папками, заваленный документами стол, кресло, в котором я провожу теперь бесконечные часы, мне хочется спросить, что он думает. Обо всем этом. Обо мне. О том, как мы сумеем найти того, кто виноват в смерти Ри.

— Пойдем, — отстраненно произношу я вместо этого и, отпив еще кофе, медленно поднимаюсь.

Измотанное бессонницей тело, реагирует на команды мозга с опозданием. Словно сигнал идет по оборванным проводам: дергается, замирает, потом снова набирает скорость. Костя идет следом, не спрашивая, куда и зачем. Я чувствую его присутствие за спиной — тяжелое, настороженное. Семенов не касается меня, но я знаю — он рядом. Шаг в шаг. Будто боится, что если отстанет, я растворюсь в стерильном блеске Талассы. Или он сам растворится.

Отец удобно устроился за столом. Когда мы входим, он кивает, не посчитав нужным даже подняться с кресла. Вместо того, чтобы пожать Семенову руку, папа сцепил пальцы в замок и то, как они побелели — единственная деталь, выдающая не то напряжение, не то недовольство.

На меня он не смотрит, только на Костю — долгим, сканирующим взглядом. Сверху вниз: на бледное, осунувшееся лицо; плечи и руки, левую ладонь, спрятанную в черной перчатке. Когда он возвращается к лицу, тишина в кабинете такая же плотная, как туманная дымка за окнами.

Костя не отводит взгляд и не опускает голову. Не пытается казаться лучше, чем есть. В его позе нет вызова — только усталое принятие и я вдруг понимаю, что он и мой отец уже встречались раньше. При каких обстоятельствах?