— Читай.

Под фонарём у входа светлее. Я развернул, стал под фонарь и прочёл. Гришин остался в темноте, шагах в трёх, ждал, не торопя; снег на нём копился.

Я прочёл дважды и опустил бумагу.

— Ага, — Гришин вышел в свет. — Вот так.

— Когда?

— По прибытии смены. Смена придёт числа третьего-четвёртого. Значит, четвёртого и поедешь.

Он стоял, засунув руки в карманы полушубка, и смотрел за капониры, в снег.

— Товарищ капитан, — сказал я. — Полная тетрадь у меня. Но копии подписанных листов уже отправили: лист о порядке пары, разборы и зимние карточки. Двадцать пятого я узнал.

— Знаю.

— Кто распорядился?

Гришин помолчал.

— Не я, — сказал он.

Я ждал.

— Четыре представления заполнял Кузьмин, — он говорил ровно, тем же голосом, каким читает разнарядку. — Я под ними подписывался и ходил спрашивать, отчего возвращаются. Три раза сходил. Мне не сказали ни одного раза. А потом пришло вот это, — он показал подбородком на бумагу у меня в руках, — и я спросил, кто затребовал тетрадь. Сказали: листы прошли по команде. Кто затребовал — не моё дело.

Он потёр варежкой лицо, снимая налипший снег.

— Я командир, — он показал варежкой на капониры, на землянки, на всё это занесённое поле. — Я тут царь и бог: кого хочу — того в звено, кого хочу — под трибунал. А про своего лётчика, которого у меня забирают, я узнаю последним и спросить не могу. Вот тебе и весь я.

Мы постояли.

— Там за тебя никто не заступится. Тут я заступался. Меня, знаешь, за тебя два раза спрашивали, и я оба раза говорил, что вопросов к тебе у меня нет. Толку немного, но хватало. А там останешься один, среди бумаг и полковников, и никто из них тебя в воздухе не видел.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал он беззлобно. — Тут я видел твои вылеты. И тех, кого ты вывел, и тех, кого не смог вывести. Видел, где ты ошибся и что сделал после. А там будут судить по тому, что у тебя в тетради написано, и по тому, откуда оно у тебя в тетради взялось. Это разные суды, Соколов. Совсем разные.

Снег ложился ему на плечи, и он не стряхивал. Где-то за капонирами тягач тянул со стоянки машину, и звук шёл глухой, ватный, будто из-под подушки.

— Звено кому? — спросил я.

— Пока мне. Ерохин поведёт твою пару. Клюева с Гуськовым разведу, пока сам не увижу их в воздухе.

— Они уже моё звено.

— До четвёртого. Потому и успей. Если завтра отпустит, поднимешь всех троих по очереди. Посадка, сбор пары, потеря ведущего. Нового не выдумывай — проверь то, что им уже сказали. К вечеру дашь мне по каждому три строки. Не характеристику. Что умеет и где ошибается.

И, помолчав, добавил, уже другим голосом, будничным, деловым, каким объявлял по полку приказ о моём назначении: