— Вот мой порядок, Соколов. Факт — ставлю в бумагу. Догадку — нет.
Глава 16 «Письмо»
Через три дня после разговора с Луниным почта привезла вопрос, на который у меня не было ни факта, ни ответа.
Полуторка пришла под вечер. Писарь вынес из кабины фанерный ящик, поставил его на пустую бочку и полез следом — конопатый, тонкий, в гимнастёрке с чужого плеча. Стоять на бочке ему пришлось затем, чтобы его видели из-за самолётов и людей. Фамилии он выкликал торжественно, как награждённых.
После каждой кто-нибудь протискивался вперёд, получал треугольник и сразу отходил подальше. Кто за хвостовое оперение, кто за капонир, кто просто поворачивался спиной к остальным и разворачивал письмо на ладони. Остальные не расходились. Слушали.
Пожилому мотористу из соседней эскадрильи ничего не досталось. Он трижды менял место, словно писарь мог не заметить его между чужими плечами. Когда ящик опустел, моторист ещё постоял перед бочкой, потом поправил на плече ремень комбинезона и ушёл к стоянке. Писарь проводил его глазами, пошарил по углам ящика ещё раз и только после этого выкрикнул:
— Соколов!
Я отозвался раньше, чем подумал, кого зовут.
— Тебе, — сказал писарь. — Дождался.
Письмо было одно. Почерк — круглый, старательный, школьный. Не материн: Мария Фёдоровна ставила буквы по одной, с нажимом, будто вырезала их в бумаге. Здесь строки теснились, чуть поднимаясь к правому краю. Обратный адрес я прочёл уже после имени.
Анастасия Волкова.
Настя.
Та самая, которой я обещал написать отдельно и не написал. Всякий раз находилось дело, а если дела не находилось — усталость. На самом деле я откладывал один вопрос: как отвечает девушке человек, занявший место её жениха?
Я ушёл за крайний капонир, сел на пустой ящик и развернул треугольник. Сгибы протёрлись до белых полос. На одном углу бумага надорвалась; Настя подхватила надрыв двумя стежками простой нитки, ещё дома, до отправки. Письмо чинили раньше, чем оно дошло до меня.
«Здравствуй, Андрюша, — писала она. — Пишу тебе первая, ты не серчай. Адрес у Марии Фёдоровны переписала, тот, что ты до войны давал. Может, дойдёт. Ты, может, и сам собирался, да не до того тебе там. Я понимаю».
Она начала с покоса. Сено уродилось доброе, сухое, только вывозить его почти не на чем: лучших лошадей забрали, остались две старые да жеребёнок, которого ещё не приучили к оглоблям. Копны стаскивали к дороге на волокуше, впрягались по двое; Настя натёрла верёвкой плечо, приложила подорожник и назавтра снова пошла в луга. Об этом она сообщала как о погоде — без жалобы, даже с досадой на собственную кожу: «Нарастёт новая, не барыня».