Дёмин подвинул ко мне заранее приготовленную школьную тетрадь в серой обложке. На первой странице уже стояла дата: 19 июля 1941 года. Ни названия, ни фамилии.

Я написал сверху: «Рабочие замечания по воздушному бою». Слово «наставление» даже не рассматривал. Для наставления требовалось знать ответы. У нас пока лучше получались вопросы, записанные до того, как на них начинали врать.

— Один бой закона не даёт, — сказал Дёмин, прочитав заголовок.

— Поэтому замечания.

— Тогда подпишусь.

Гришин развернул к себе лист с будущим приказом. Внизу оставалось место для его фамилии.

— Письменное объяснение Веселову уже ушло, — сказал он. — Назад не вытащим и делать этого не станем. За порядок пары отвечу сам: принят по итогам боёв эскадрильи. Это правда. Но не вообрази, Соколов, будто полезный приказ закрывает вопросы о том, откуда ты всё берёшь.

— Не воображаю, товарищ капитан.

— Вот и хорошо. Веселов умеет ждать. Мы тоже будем работать не торопясь.

Капитан подписал лист. Дёмин поставил дату на схеме. Я забрал новую тетрадь; на обложке остался серый след от большого пальца, и бумага впитала его легче, чем ответы.

* * *

Лунин ждал у моей машины после вечерней проверки.

Обе ладони оставались в бинтах. Работать ими он не мог и злился на это без единого слова: стоял возле открытой кабины, а молодой моторист по его указанию тянул тягу и называл ход. На каждый ответ старшина щурился поверх очков, будто сам ход руля мог соврать ему из жалости.

— Ещё раз от упора до упора, — велел он.

Моторист повторил. Элероны отклонились, хвостовое оперение отозвалось без рывка.

— Хватит. Ступай к третьей.

Парень ушёл с инструментом. Лунин дождался, пока он отойдёт за соседнюю машину.

— Вчера не спросил, — сказал старшина. — Руки мешали. Сегодня спрошу. Где тебя так учили?

— В аэроклубе.

— В аэроклубе учили не врать механику. Остальному — глядишь, потом.

Я положил новую тетрадь на крыло. Лунин прочёл заголовок, в записи не полез: красную очередь он тоже сперва проверял на машине.

— Что именно тебя не устраивает?

— Меня машина устраивает, когда держит. Человек — когда говорит, что знает, а чего не знает. Ты с мотором не умничаешь: если не понимаешь, зовёшь меня. А в воздухе иногда говоришь так, будто уже видел, чем кончится. Потом ошибаешься в простом, чего наш инструктор не забыл бы. Край у знания есть у всякого. У твоего край всё время в другом месте.

Я мог ответить про книги, память, наблюдательность. Каждое объяснение по отдельности выглядело правдоподобно. Вместе они уже однажды легли на стол Веселова чистым листом, который следовало заполнить.