Но Настя просила не близко. Она просила точно.
Я написал:
«Про те слова в письме не проси. Их раньше тебя чужой глаз прочтёт. Не для него они. Когда вернусь, сам скажу. Под той самой ракитой. Дождись».
Всё до последней строки можно было защитить правдой. Я был жив. Не ранен. Письма действительно читали. Последняя строка была ложью. Я не мог обещать повторить слова, которых не знал. Вернуться под ракиту мог я; человек, которому Настя писала, уже не мог. Его тело сидело у коптилки и держало мой карандаш.
Я зачеркнул «помню», которое успел приписать после «дождись». Бумага протёрлась, но слово исчезло. Осталась отсрочка без прямого ответа.
Правду целиком нельзя было доверить письму. Для цензора она прозвучала бы бредом; для Насти, если бы та поверила, стала бы приговором без могилы и без человека, которого можно оплакать. Молчание оставляло её в той же пустоте. Я выбрал третье — отсрочку до встречи, которой могло не быть. Выбор не стал честнее оттого, что другого я не нашёл.
Клочки первого черновика я сжёг над коптилкой по одному. «Обстоятельствами службы» сперва покоробилось от жара, потом почернело с краёв; «оснований тревожиться нет» вспыхнуло целиком и осыпалось на жестяное донце. Второй лист лежал рядом, и простые кривоватые строки на нём казались ещё уязвимее. Их уже нельзя было заменить третьим черновиком.
Треугольник я сложил с третьей попытки. Первый угол вышел кривым, второй закрыл место для адреса. Пришлось развернуть лист и начать заново, разглаживая ногтем свежие сгибы. Андрей, наверное, складывал письма быстрее. Его рука этого не вспомнила.
Утром писарь принял треугольник, прочёл адрес и вернул мне.
— Обратный напиши. Нынешний. А то опять через полвойны догонять будет.
Я вписал номер полевой почты, тот самый, который уже отправил матери. Теперь следующее Настино письмо, если она решится на следующее, должно было идти прямо. Писарь проверил цифры и бросил треугольник в общий мешок.
— Теперь дошло? — спросил он.
— Теперь пусть едет.
Связная полуторка ушла после завтрака. Кузов мелькал между деревьями, пока дорога не отвернула. В кармане у меня лежало Настино письмо. В мешке ехало второе — короткое, простое, почти Андреево.
Только ответа на её вопрос в нём не было.
Глава 17 «Допрос»
Через три дня после Настиного письма за мной пришли среди дня, при всех.
Мы с Луниным стояли у снятого капота. Он держал тягу, я проверял шплинты после вчерашней тряски. Дежурный по штабу остановился у крыла и сказал достаточно громко, чтобы услышали на соседней стоянке:
— Товарищ младший лейтенант, в особый отдел. Немедленно.