— Помню.

— Ответили тогда: предположили повторный удар, потому что сами на месте противника вернулись бы добивать. Ваши слова?

— Мои.

Он раскрыл папку на нужном листе. Не искал — открыл сразу.

— Хорошо. Теперь седьмое июля. Восемь исправных машин прикрывали две переправы. Обычно главная сила оставалась южнее, пара — над северной. По вашему настоянию капитан Гришин поменял распределение: шестёрку увёл на север, пару оставил на юге. Немец ударил по южной переправе и краю аэродрома. Две машины сгорели, три получили повреждения. Всё точно?

Вот чего стоила аккуратная папка: она не путала шестёрку с восьмёркой и не забывала оставленную пару.

— Точно.

— Под ваше слово сгорели две машины.

Он ждал оправдания. Я мог напомнить, что приказ подписал Гришин, что Дёмин первым назвал мой довод выводом, а не фактом, что южная пара всё-таки встретила налёт и повредила один «Хейнкель». Всё это было правдой. И всё прозвучало бы попыткой разложить свою вину по чужим карманам.

— По моей догадке, — сказал я. — Я назвал место, которого не знал. При штабе признал ошибку и написал объяснение.

Веселов достал из папки тот самый лист.

— Написали. «Общее направление движения противника ошибочно принято мною за признак удара по северной переправе». Складно. И подпись ваша.

— Моя.

— А теперь вы этой ошибкой прикрываетесь.

Я промолчал.

— Не поняли? — спросил он. — Объясню. Я хочу выяснить, откуда вы узнаёте то, чего не должен знать младший лейтенант первого года службы. Вы заранее кладёте передо мной готовое возражение: знающий наперёд не отправил бы главную силу не туда. Удобная ошибка.

— Две сгоревшие машины удобными не были.

— Зато теперь служат вам алиби.

— Кабы я знал наперёд, товарищ старший политрук, я не стал бы при всём штабе указывать не ту переправу. Провидцы так не мажут.

Веселов взял карандаш, но записывать не стал. Покатал его под пальцем.

— Эту фразу вы тоже приготовили?

— Ошибку не готовил.

Он отложил карандаш.

— Допустим. С предсказаниями у вас бывает плохо. Посмотрим на то, что получается хорошо.

Папка раскрылась ещё на несколько листов. Там лежало моё объяснение, показания Лунина с первой беседы, какие-то выписки с фамилиями и датами. Края у бумаги были разными: часть вырвана из тетрадей, часть обрезана ножом. Порядок из них сделал Веселов.

— Двенадцатого июля, при капитане Гришине и младшем лейтенанте Дёмине, вы сказали: «Лучше один сорванный заход, чем четыре мишени под брюхом у „мессеров“». Дословно. Говорили?

Фраза была моя. Я помнил избу, синюю нитку реки на карте и карандаш в пальцах Дёмина. Тогда она была рабочей строкой среди десятка условий. Здесь легла отдельно и зазвучала чужой.