— Это как?
— Завтра покажешь.
Он вздохнул, но книжицу не достал.
Ночью прошёл мокрый снег — не первый в Поволжье вообще и не первый по календарю, просто наш первый на этой стоянке; к рассвету земля снова почернела, а на затенённых сторонах колёс осталась белая каша. Техники сметали её щётками, а Лунин сунул палец под чехол моего мотора, проверил, сухо ли, и велел подтянуть нижний край.
После завтрака Гришин собрал лётчиков в классе, снял с доски вчерашнюю схему учебного боя, перевернул и положил на стол.
— Получен приказ о готовности к перебазированию.
В комнате перестали скрипеть лавки.
— Срок и маршрут объявлю отдельно. До этого — машины, имущество, личные вещи привести в готовность. Техническому составу списки работ к восемнадцати. Лётному — карты и связь проверить сегодня. Вопросы?
Белобрысый поднял руку, потом опустил. Гришин заметил.
— Говори.
— На фронт, товарищ капитан?
— Для парада вас сюда собирали, по-твоему?
Кто-то тихо засмеялся. Гришин подождал.
— На фронт. Московское направление.
Он сказал это без нажима. Два слова легли поверх вчерашней схемы.
Я не стал вспоминать, что знал о Москве. Большой исход не давал ни маршрута на завтра, ни высоты облаков, ни имени того, кто не вернётся с первого вылета. Для приказа у меня была только карта. Для машины — подпись Лунина. Для людей — то, чему мы успели научить и что ещё можно было исправить до отправки.
Гришин стал распределять работу. Дёмин записывал. За окном техники снимали с колёс остатки снега, и мокрые щётки шуршали по резине.
На доске под перевёрнутой схемой осталась одна не стёртая мелом стрелка. Она шла на запад.
Глава 20 «Письмо с фронта»
Письмо матери я дописал первого ноября, и только на подписи стало ясно: ни разу не переводил себя на Андрея. В июле каждую строку приходилось сперва сказать внутри голосом Северина, потом выправить: убрать взрослую складность, не назвать вещь словом, которого Андрей мог не знать, не успокоить мать слишком умело. Я выводил чужие буквы медленно, будто подделывал пропуск, хотя рука, имя и право на подпись принадлежали телу за столом.
Теперь карандаш шёл без остановки.
«Жив и здоров, мам. Нас отвели от фронта, дали новые самолёты и снова посылают в дело. Носки твои ношу. Не сердись, что редко пишу: адрес меняется быстрее письма. Сестрёнку поцелуй. Настю привечай. Береги себя».
Ни обещания скоро вернуться, ни уверения, что новая машина убережёт: мать всё равно прочла бы между строк больше написанного. Я поставил: «Твой Андрей» — и только тогда задержал карандаш; подпись вышла привычной, и это напугало сильнее, чем июльская заминка перед ней.