— После, — одними губами напомнил я.
Он показал зубы. Не улыбнулся — просто дал понять, что услышал.
Но машины стояли.
Растащенные по одной, разведённые под деревья, укрытые лапником — они стояли. Их не нашли. Их негде было найти рядком — рядка больше не было. Мы растащили его руками.
Я лежал, вжав лицо в землю и хвою, и считал заходы. Считал и тогда, когда считать стало нечего, — когда они уже молотили по мёртвому, по утреннему пеплу. Пальцы сами вцепились в корни под хвоей и не разжимались, хотя разжаться было можно: по нам больше не били.
Они отработали пустоту и ушли на запад. Так же ровно, как пришли.
Тишина натекла обратно — с шорохом осыпающейся хвои, с чьим-то кашлем, с далёким, уже привычным за сутки стоном. Я поднял голову. Под соснами, в пятнах света и тени, стояли машины. Целые. Семь.
Лунин сидел рядом на корточках и смотрел на меня.
Он вынул очки, надел. Вытер ветошью руки — в земле, в хвойной трухе, — и не сводил с меня глаз. Потом перевёл взгляд на целые машины.
Он решил.
— Предчувствие, — сказал он наконец. Ровно, тихо, не спрашивая, кладя это слово между нами. — Хорошее у тебя предчувствие, товарищ младший лейтенант. Ты его береги. И помалкивай про него — не всякий тут поймёт, как я.
И полез обратно в развороченный капот — чинить то, что сегодня уцелело.
Глава 4 «Пара против тройки»
Ночью я не спал — чертил в голове.
С карандашом и бумагой я разложил бы всё по полочкам — стрелки, углы, секторы обстрела. Бумаги было жалко, карандаш стёрся до огрызка, а чертить приходилось на изнанке век, лёжа на спине в темноте и слушая, как рядом ворочаются и стонут во сне уставшие люди. Я чертил тройку — и видел, как она гибнет. Чертил пару — и видел, как она живёт. Оставалось малое: убедить в этом человека, который имел полное право меня не слушать.
Уцелевшие семь машин к утру двадцать третьего свели в сводную эскадрилью, добавив к ним то, что перегнали с соседней, тоже погоревшей площадки. Летать было на чём и было кому — не хватало одного: чтобы эти немногие возвращались. А возвращались не все. Их били в первом же заходе, поодиночке, и причина была мне известна — и наперёд, из книг, и по делу, за эти двое суток, — и оба знания впервые сходились в одно, которое можно было сказать вслух, не пряча источник.
Дело было в тройке.
Наши ходили звеном по трое — клином, как гуси: ведущий и два по бокам. Так было в наставлении, так учили в школе, так летали отцы. В быстром бою клин рассыпался на первой же атаке; крайний отрывался, за его хвостом не успевали следить, и «фридрих», зайдя сверху, снимал его первым.