У соседней машины механик провернул винт, в лесу коротко кашлянул мотор, схватил и затих; кто-то назвал номер планера, писарь повторил и поставил отметку.
— Всё? — спросил я.
Лунин обошёл И-16 кругом, поднял край чехла, заглянул в кабину и провёл ладонью по борту возле моей ступеньки.
— Для сдачи — всё. Для полёта я бы ещё ночь попросил.
— Не дадут.
— Вот потому и сдаём.
Он забрал формуляр и понёс к столу приёмки; без него машина сразу стала просто самолётом с номером на хвосте — не моей, не лунинской, не той, на которой Хромов держался справа и сзади. В приказе обещали новую материальную часть, и там, в тылу, мне предстояло заново учить руки, собирать пару, заслуживать место в строю и проверять каждую строку знания, прежде чем вести за ней людей.
На траве под крылом лежали четыре деревянные колодки, которые утром выбьют, и самолёт уйдёт от нас — своим ходом или на буксире.
Лунин вернулся без формуляра.
— Приняли бумагу, — сказал он. — Машину примут утром.
Мы остались рядом до темноты и не прощались — просто стояли, пока номер на хвосте ещё можно было различить между деревьями.
Глава 19 «Переформирование»
На шестые сутки эшелон встал у безымянной станции за Волгой, и нас выгрузили в тишину.
Вагоны ещё лязгали буферами. Техники стаскивали на насыпь ящики, свёрнутые чехлы и свой инструмент, сохранённый при сдаче старых машин. Дальше, за пакгаузом, лежало ровное поле; на нём стояли новые истребители — длинноносые, узкие, с красными звёздами, ещё не выгоревшими до кирпичного цвета. Между ними ходили люди в чистых комбинезонах. Никто не бежал. Над полем не было ни разрывов, ни немецкого гула.
Я всё ждал, что среди ящиков покажется знакомый горбатый капот. Потом вспомнил формуляр с подписью Лунина и пустые руки, которыми он вышел со стоянки первого сентября. Наши И-16 остались там. Здесь от них не было даже масляного пятна.
— Соколов, не стой, — окликнул Гришин. — Планшеты в штаб, вещи в третью казарму. После обеда занятия по матчасти.
— Есть.
Лунин прошёл мимо с железным ящиком. Перед самым пакгаузом остановился и повернул голову к полю.
— Яки, — сказал он.
Не похвалил и не выругал. Поставил ящик на землю, поправил очки и пошёл смотреть ближе.
В запасном полку нас не ждали поимённо. Ждали «личный состав такого-то полка» — столько-то лётчиков, столько-то техников, столько-то людей прочих специальностей. По бумаге мы прибыли одним числом. На плацу выяснилось, что число состоит из обстрелянного остатка, который молчит, и пополнения, которое говорит сразу обо всём.
Новички приехали прежде нас. Ускоренные выпуски, новые гимнастёрки, лица без аэродромного ожога вокруг глаз. Они смотрели на наши выцветшие петлицы и прожжённые рукава, как на знаки отдельного звания. Белобрысый парень у окна уступил мне нижние нары и потом весь вечер пытался спросить про фронт. Трижды начинал с того, далеко ли слышен воздушный бой, и трижды сбивался на то, сколько немец заходит с солнца.