У машины Гришин остановился. Лунин с мотористом работали под капотом и сделали вид, что нас нет.
— Я тебя там не оправдывал, — продолжил капитан. — Не за что пока оправдывать. Я сказал, что ты полезен. Это разные вещи.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Полезного держат рядом, пока польза больше риска. Ошибёшься один раз — спишут на войну. Ошибёшься так, будто знал заранее, — он первым спросит, кому это было надо.
— Что прикажете?
Гришин провёл пальцем по пробоине в плоскости, которую Лунин уже обвел мелом.
— Никаких предчувствий. Есть расчёт — покажи расчёт. Есть наблюдение — назови, кто ещё видел. Есть предложение — дай мне его до боя, чтобы решал я. Не тащи один то, что полагается тащить командиру.
Это было не обещание прикрыть. Он устанавливал границу своей ответственности и приглашал меня внутрь неё — пока приглашал.
— Есть, товарищ капитан.
— Вот теперь понимаешь.
Я не ответил. Быть незаметным значило не мешать себя убить — а я мешать собирался, и себе, и этой войне.
Небо на западе было чистым. Там находилась понятная опасность, с которой я умел говорить на своём языке. За спиной, в палатке, осталась папка с моей фамилией и человек, который не стал её закрывать. С небом я знал, что делать. С бумагой — нет.
Глава 7 «Регламент»
Из палатки с человеком и папкой я вышел и пошёл к машинам. Вылет, которым Гришин выдернул меня от Веселова, вышел пустым: немца мы не встретили, покрутились над дорогой и вернулись.
Больше идти было некуда, и в этом была своя правда. Веселов со своей папкой никуда не денется, папка будет толстеть, но не завтра перевесит. А завтра эскадрилье лететь на том, что за ночь сумеют привести в порядок. Здесь, у машин, от меня требовались не объяснения, а исправный мотор; с этим языком я умел обращаться лучше.
Ночью я не пошёл к себе. До рассвета оставалось часа четыре — те самые часы, в которые обычно и делается всё, что потом спасает или не спасает. Новое поле стояло глухое, беззвёздное, пахло бензином, палёным и остывающим железом. Стоянка не спала: где-то стучали по металлу, где-то, чертыхаясь вполголоса, снимали с машины мотор; переносные лампы бросали жёлтые пятна, в которых копошились люди. Из двух десятков машин, которые успели собрать под Гришина при отходе, на ходу оставалась горстка, и каждую из этой горстки надо было к утру либо поднять, либо честно признать негодной.
Лунин был у второй машины — снял капот, стоял, смотрел в мотор, как смотрят в лицо больному. Я подошёл и стал рядом, и какое-то время мы просто смотрели вместе.
Мотор был плох. Не убит — плох: подтекал по стыку, на жестяном поддоне лежали вывернутые свечи в чёрном нагаре, а по неровному сопротивлению, когда Лунин проворачивал винт, цилиндры держали неодинаково. Такой мотор ещё поднимал машину — и в этом была беда: то, что пока бегает, гоняют, пока не встанет. Встаёт оно всегда не вовремя — на взлёте, на выходе из атаки, над чужой территорией.