Я попробовал вспомнить, как подписывался Северин в служебной ведомости, но память дала не буквы, а движение кисти — широкое, небрежное, с длинным росчерком; повторить его андреевой рукой сразу не смог. Не забыл — просто два имени больше не стояли передо мной поровну: одно лежало на бумаге, второе приходилось доставать.

В казарме собирались на вылет: за спиной хлопали крышки ящиков, кто-то искал вторую рукавицу, писарь у двери выкрикивал фамилии тех, чьи лётные книжки ещё не вернули из штаба. На классной доске мелом стояли три промежуточных площадки и время старта; последняя стрелка уходила на запад.

Дёмин заглянул через плечо.

— Почтовый мешок до полудня, — сказал он. — Потом вместе с обозом. Если не закончили, могу придержать.

— Матери закончил.

Под чистым листом лежало Настино письмо. Его я возил с июля, сложенное по старым сгибам. Вопрос оставался тем же: «Напиши те слова, что сказал под ракитой. И я буду знать, что это ты».

— А второе? — спросил Дёмин.

— Это не от времени зависит.

Он не стал читать имя на конверте и отошёл к своей койке. После Ельни он умел оставлять чужую границу на месте, если граница не превращалась в приказ для других.

Слов под ракитой я не знал. Можно было снова пообещать сказать их при встрече, но эту отсрочку Настя уже получила. Можно было подобрать что-нибудь простое и похожее: про ожидание, свадьбу, дом. Пароль ценен не красотой. Одно неверное слово сообщило бы ей больше любой правды.

Я написал: «Настя, чужих слов я тебе не напишу».

Строка получилась жестокой. Я перечёл её и не зачеркнул.

Дальше рука остановилась. За окном механики прокручивали винт первого Яка. Кто-то скомандовал убрать колодки, мотор коротко кашлянул и затих. Через час нам предстояло поднять машины и уйти туда, откуда письма снова будут идти неделями. Очень хотелось купить себе ожидание одной красивой фразой. Это было бы уже не ошибкой памяти.

«Одно обещаю: если вернусь, приду и скажу всё, что смогу, не прячась. Жди, если ещё можешь».

Я подписал просто: «Андрей».

Не «любящий», не «твой». Настя могла выбросить письмо, перестать ждать, выйти замуж за человека, которому не требовался чужой пароль. Это право было её. Слова настоящего Андрея умерли вместе с ним; присвоить их только потому, что у меня остались его лицо и почерк, значило отнять у него последнее и у неё — выбор.

Дёмин уже застёгивал планшет, когда я подошёл к писарю. Тот проверил адреса, сложил оба треугольника в мешок и затянул горловину бечевой; материнское письмо легло туда подписью вверх, Настино исчезло под чужими. К мешку привязали бирку полевой станции и поставили время отправки. До Насти письмо ещё прочтёт цензор, перегрузят почтари, промочит дорога, но удобнее переписать его уже нельзя. Облегчения не было.