Предыдущий пройти успел. Его очередь вспорола настил вдоль, перевернула повозку у перил; лошадь повисла в оглоблях, люди бросились к берегу и в воду. Мост не рухнул, но на нём всё встало. Мы защищали не доски — минуты, за которые кто-то успеет перейти. И эти минуты отвоёвывали по одному заходу.

Каждый сорванный заход освобождал мост ещё на минуту.

Сверху это было видно без счёта. После первого сорванного захода к восточному берегу протиснулась санитарная машина. После второго двое солдат столкнули с настила перевёрнутую повозку; лошадь пришлось перерезать из оглобель, она упала в воду, зато проход открылся. После третьего на мост втянулся грузовик с людьми в кузове. Кто-то стоял на подножке и махал колонне, не нам. Они не знали, сколько раз над ними менялись местами ведущий и ведомый. Им нужен был свободный настил ещё на полминуты.

Потом немец прорвался. Пули прошли вдоль перил, люди легли прямо между колёсами. Грузовик не остановился: водитель пригнулся за рулём и вытянул машину с моста, увозя тех, кто не успел выпрыгнуть. Победа и поражение укладывались рядом, на одной доске. Мы не закрыли небо. Мы сделали в нём несколько коротких щелей.

Их было четверо, и один из них был другой.

Дошло до меня не сразу — по почерку. Трое ходили в атаку по школе: сверху, очередь, вверх, и снова. А четвёртый не лез в общую свалку. Висел выше, чуть в стороне, и смотрел. Ждал. Выбирал. Когда я, вертясь с Хромовым, на секунду поймал его глазами — тонкий силуэт «фридриха» на фоне белого облака, — понял: наблюдает за нашей парой. За двумя русскими, которые почему-то дерутся не по своей книге.

Он свалился на нас, когда мы этого не ждали. Не сверху — сбоку, из солнца, расчётливо, как заходит тот, кто уже понял, куда мы денемся. Я успел бросить машину только потому, что Хромов снова крикнул. Немец прошёл между нами — так близко, что я увидел жёлтый кок винта, цифры на борту и голову лётчика в кабине, повёрнутую к нам. Стрелять он не стал: мы разошлись, и при таком ракурсе очередь ушла бы мимо. Но голову он повернул. Увидел.

Я рванул за ним. Догнать было нечем — и всё равно дал газ: руки сработали быстрее головы. Мой ишак не догнал — «фридрих» отдал ручку от себя, провалился, разменял высоту на скорость, которой у меня не было, и на этой скорости взмыл обратно вверх — легко, с запасом, будто и не падал. Между нами была не смелость и не умение. Между нами были лишние полторы сотни километров в час и запас высоты, которые давал ему мотор и отнимал у меня мой. Техника. Голая техника. Он мог уйти от меня, когда хотел, — и оба мы это знали.