— Дёмин, — представился он Гришину, подавая документы. — Аркадий. Из-под Ленинграда, аэроклуб, потом инструктором. Налёт есть.

— Инструктором, — повторил Гришин, глядя в бумаги. — Это хорошо. Это мне надо. — Он мерил Дёмина взглядом, каким мерил всё новое: не понравится — приспособит. — Пойдёшь пока ведомым. Опыт опытом, а фронт свой счёт ведёт.

— Ведомым так ведомым, — легко согласился Дёмин.

Гришин отдал всех троих мне: показать стоянку, границы поля, щели, куда бежать при тревоге. Двое молодых слушали плохо. Один всё косился на машины и наконец спросил, которая достанется ему, будто у нас под брезентом стоял ряд запасных. Дёмин спросил другое:

— Где у вас разбились при посадке?

Я показал дальнюю кромку, где трава ещё лежала примятая и темнела земля от слитого бензина. Потом яму за леском, куда уносили то, что уже не поднимется. Молодые перестали выбирать самолёты глазами.

— Поле с запада проседает, — объяснил я. — После дождя там мягко. На взлёте не тяните к середине, держите левее. Ночью заход только по команде; огни могут погасить раньше, чем вы вернётесь. Потерялись — курс на восток до рассвета, в темноте аэродром кругами не ищите.

Один из мальчишек открыл рот спросить зачем, но Дёмин опередил:

— Потому что тот, кто ищет поле низко и кругами, первым найдёт землю. Запиши курс.

Он не повысил голоса и не щегольнул инструкторством. Просто дождался, пока оба вынут карандаши. Тогда я понял, почему Гришин при слове «инструктор» впервые за день перестал хмуриться. Дёмин умел заставить человека услышать, не унизив его перед строем.

У машин он сперва подошёл не к кабине, а к Лунину. Представился, спросил, что на этой площадке нельзя трогать без техника, и выслушал весь ответ. Лунин ответил сухо, но до конца. Для нового лётчика это уже было похоже на пропуск.

К вечеру, на привале, я увидел, что ещё лежало в его планшете.

Он сидел в стороне, привалившись к колесу, и читал. При свете переноски, при последнем свете, — читал книгу. Толстую, зачитанную до мягкости, без половины обложки, распухшую от того, что её без конца открывали. Я подошёл ближе — и узнал не книгу, узнал породу: учебник. Поля были сплошь в карандаше — выкладки, стрелки, чьи-то поправки к печатному, мелким злым почерком человека, который спорит с автором. На развороте, куда падал свет переноски, шёл чертёж крыла в разрезе, обтянутый штрихами воздушного потока, и поверх типографских стрелок Дёмин пустил свои, карандашные, под другим углом — будто поправлял самому воздуху, как ему течь над крылом.

— Аэродинамика, — сказал он, услышав меня. — Не спится читать про то, как мы держимся в воздухе? Все считают, что держимся на моторе. А мы держимся на разнице давлений, которую никто не видит. — Он прищурился, приглашая к спору. — Садись. Ты сегодня поле объяснял не как молодой ведущий. Как инструктор.