«От чего мне вообще защищаться?» — думал он.
Его арестовали как раз в тот момент, когда они раскрыли дело Сисле Парк и освободили Гордона. Но в чем он провинился, раз дело дошло до этого? В нежелании заниматься серией убийств, совершенных с помощью строительного пистолета? В наивности, когда речь заходила о делах и поступках его коллеги Анкера Хёйера? В своих подозрениях, что Анкер сам сидел на наркотиках? В глупой доброте, из-за которой он согласился придержать его чемодан, не задавая вопросов о содержимом? В безразличии, из-за которого этот чемодан столько лет простоял на чердаке, и о нем никто не вспоминал? Чемодан, который, как выяснилось, был набит тяжелыми наркотиками и внушительной суммой наличных в разной валюте. Господи боже, если бы он только вскрыл его до того, как это сделали другие, и сам все сдал. Это ведь почти смертный грех — питать такую смехотворную, слепую веру в то, что в конечном счете никто не заподозрит его, верного сыщика, в способности совершить преступление. Он просто не знал, в чем может заключаться его защита. Знал только, что коллеги в машине не станут слушать заявления о невиновности или сокрушения о семье, оставшейся в одиночестве, — к чему им это? Они хотели слышать лишь о сожалении, признании вины и раскаянии, но этого они не получат. Поэтому Карл молчал, пока они въезжали в тюремные ворота и вели его дальше к бледному, уставшему надзирателю на КПП.
Надзиратель сквозь матовые очки внимательно изучил бланк постановления об аресте, который передал один из полицейских, после чего поднял взгляд и коротко констатировал, что судебной изоляции не потребовалось. Это, судя по всему, его удивило, учитывая, что речь шла о высокопоставленном полицейском.
Карл тоже опешил. Без судебной изоляции? Что этот человек имеет в виду?
— Эй, послушайте меня, — сказал он. — Я сюда лично упек добрую половину тех, кто сидит здесь сегодня. Поэтому…
— Получишь то, что есть, — оборвал его надзиратель.
Это явно не предвещало ничего хорошего. Как и то, что коллеги Карла даже не кивнули на прощание, когда его увели дальше и приказали раздеться.
Пожухлый надзиратель, проводивший обыск, посмотрел на Карла с таким же презрением, с каким Маркус Якобсен зачитывал ему права при задержании.
— Батюшки, поглядите-ка! Сам многоуважаемый Карл Мёрк, надо же, — повторил мужчина, швыряя его одежду в кучу. — Парни в крыле наверняка знатно повеселятся. В общем, даже не рассчитывай, что в этом заведении найдется хоть один заключенный, который захотел бы оказаться на твоем месте, — продолжил он, сунув Карлу в руки тюремную робу.