Постоялец набрал в грудь воздуха, явно собираясь осчастливить меня очередной нотацией, — и замер. Кажется, даже на полувдохе. Взгляд, до сих пор устремленный поверх моей головы, опустился к блюду, которое я держала в руках.
На фарфоровом блюде лежало полено. С грубой неровной корой из белкового крема. С черными поперечными черточками мака. С неровным спилом на торцах, где проглядывали концентрические круги из румяной бисквитной корочки. Крем уже впитался, и его не было видно.
И все это издавало тонкий благородный аромат свежего бисквита, ванили и хорошего коньяка.
У Громова дернулся кадык.
— Что это? — спросил он, глядя на полено так, будто оно сейчас исчезнет и на его месте появится настоящее. Березовое.
— Полено, Петр Алексеевич. Вы сказали «по моему вкусу», а я обещала подать вам полено. Вот оно. И все оно — только для вас.
Я протянула ему блюдо. Громов посмотрел на него. Перевел взгляд на мое лицо. Стер большим пальцем муку с моего лба.
Я вспыхнула, отступив на шаг. Громов моргнул, будто приходя в себя. Взял блюдо — руки на миг качнулись вниз, как будто блюдо оказалось тяжелее, чем он ожидал.
Я коротко поклонилась и двинулась к выходу из столовой.
— Стойте, — окликнул меня постоялец.
Я развернулась в дверях.
Он поставил блюдо на стол. Вынул из комода десертную вилочку.
Я скрестила руки на груди, наблюдая.
Громов отделил кусочек, положил в рот. Замер. Даже глаза закрыл.
А я пожалела, что у меня нет камеры, чтобы запечатлеть эту смену эмоций — от подозрения до капитуляции. Полено победило полно и безоговорочно.
— У вас очень дорогие вкусы, — сказал Громов. — Шартанский коньяк. Ваниль. Десерт, достойный лучших лангедойльских поваров.
— Рада, что угодила вам, Петр Алексеевич, — склонила я голову. — Все это — ваше. В следующий раз, когда решите отказаться от ужина, будьте любезны предупреждать заранее. Продукты, даже купленные на ваши деньги, переводить грешно. А время и вовсе не купишь ни за какие деньги.
Я вышла, аккуратно, без стука притворив за собой дверь.
Ешьте свое полено, господин ревизор, и подавитесь своим снобизмом.
9.3
Вкуса щей я почти не почувствовала из-за усталости, но когда дело дошло до чая и пряников, тело, кажется, начало оживать. Так что пряники я съела с удовольствием: и обычные удались, и мятные. Миска, которую мы принесли к столу, опустела мгновенно, и я как раз размышляла, отправить ли кого-нибудь из девчонок вниз за еще одной порцией или без нее стройнее буду, когда дверь распахнулась.
На пороге кухни стоял Громов. В тяжелой бобровой шубе, в меховой шапке, в одной руке — кожаные перчатки, на ладони второй — блюдо, на котором лежала ровно половина моего бисквитного шедевра.