Он кивнул и ушел. Тетка молча обняла меня. Я на миг позволила себе закрыть глаза. Выпрямилась.
— Барыня, — шепнула Нюрка. — Пряники кончаются. Что делать?
Я посмотрела на полупустые корзины. На тетку с побелевшим лицом. На Лушу, которая прижималась к моему боку, мягкая и теплая.
— Что делать? — Я расправила фартук. — Торговать, Нюрка. Торговать.
15.1
Корзины опустели задолго до закрытия ярмарки. Я разобрала наш прилавок, чтобы не пришлось прогонять от него тех, кто хотел бы купить еще. Пересчитала выручку: почти восемьдесят два отруба. Выходило, что за сегодня мы каким-то чудом продали восемьсот пряников.
Не могу сказать, что меня не душила жаба, когда я под любопытными взглядами отдавала эти деньги казначейше ярмарки княгине Северской. Сумма была более чем приличной — на прожитие на год дворянское собрание выделило мне сотню отрубов. Но, если подумать трезво, сейчас я платила не только за то, что уже сегодня половина города знала, как хороши пряники у Ветровой, а еще и за право оставаться в обществе с гордо поднятой головой. У дамы, которая жертвует на благотворительность, статус совсем иной, чем у проигранной мужем в карты бабы. Я платила за правильную картинку, и оно того стоило.
Извозчика мы поймали быстро: на ярмарку тянулись не только богатые господа со своим выездом, но и прочая чистая публика, которую потом нужно было развозить по домам. Цену, конечно, извозчик задрал, так что пришлось позволить Анисье поторговаться. Получилось у нее, правда, без огонька: тоже устала.
Мы устроили в сани пустые корзины, сами плюхнулись рядом. Глаза слипались в зимней вечерней темноте, хотя до настоящего вечера было еще далеко. Молчали почти всю дорогу. Только когда сани повернули на нашу улицу, тетка удивленно сказала:
— А ведь не отвернулись люди-то.
Хотелось бы мне сказать, что люди не такие плохие, как она думает, но я сама тоже давно не питала иллюзий.
— Не отвернулись те, у кого своя голова на плечах. А остальные посмотрели на них и решили, что будут вести себя как все.
— Да и ладно, — пожала плечами тетка. — Главное, что княгиня тебе благоволит. И даже эта змеища Стрельцова привечает.
«Змеища» у нее прозвучало непривычно — без обычной ненависти. То ли поняла что-то, то ли, опять же, сил уже не осталось ругаться.
Дома было тепло и тихо. Парашка унесла корзины. Достала щи, к которым мы так и не успели притронуться: не до того было. Я пристроила их в печку греться. Ужинали тоже почти без разговоров — насыщались. Пили чай с патокой.
— Эх, столько пряников продали, а себе не оставили, — вздохнула тетка. — Хороши были!