О да, тетушка стоит! Со свечкой.
— Для того, чтобы в это поверить, людям нужно слишком крепко зажмурить глаза, — съязвила я.
— Зажмурят. Вам удалось заручиться поддержкой очень влиятельных знакомых, — отчеканил он. — Но если я съеду, ваш гордый жест — выставить меня вон — немедленно даст повод для новых грязных сплетен. Что я получил свое и бросаю вас. Что любовники поссорились. Что я брезгливо сбегаю от своего трофея. Что вы выгнали любовника, когда дело запахло жареным. Если я уеду сейчас, то развяжу руки вашему мужу. Во всех смыслах. — Он снова покосился на мое запястье.
Я молчала. Взгляд словно прилип к его рукам на столешнице. Длинные аристократические пальцы с перстнями, но широкие ладони человека, который не чурается физического труда.
И умственного тоже, чтоб его! Этот сухарь, этот ревизор, так его и разэтак, разложил все по полочкам — и как я ни крутила, не могла ничего возразить. Если я выгоню его, я развяжу людям языки, а Ветрову — руки.
Только от осознания того, что этот тип считает последствия куда лучше, чем я, затошнило прямо-таки физически.
— Вы все замечательно разъяснили, Петр Алексеевич, — медленно произнесла я. — Как по нотам. Вариант первый, вариант второй, риски, общественное мнение. Идеальная схема.
Я подняла голову и встретилась с его ледяным взглядом.
— Только в вашей идеальной схеме есть один изъян. Я — не ваша вещь. Я не была вещью Ветрова, когда он швырнул мое имя в качестве ставки, и я не стала вашей вещью после того, как вы эту ставку выиграли. Я живой человек, а вы распоряжаетесь мной, как… мешком с мукой.
Я тоже оперлась на стол, подалась вперед, неосознанно копируя его позу.
— И теперь, когда вы решаете за меня, как для меня будет лучше, вы отличаетесь от него разве что умом. Но я. Не. Ваша. Вещь.
Громов выпрямился. Скрестил руки на груди.
— Не приписывайте мне лишнего, Дарья Захаровна, — сказал он тоном, которым впору отчитывать нерадивых подчиненных. — Я на вас не претендую.
Я сцепила зубы, потому что в голове разом закрутились все самые грязные ругательства, которые я только знала — а знала я их немало, из детдома не выходят нежные фиалки. Вот вроде бы только что я именно это ему и пыталась объяснить: чтобы не смел считать меня своей собственностью. Но когда это говорят таким тоном, будто брезгливо отряхивают руки…
Кажется, Громов сам понял, что сказал что-то не то. Отошел к окну, развернулся к нему, заложив руки за спину. Я отодвинулась от стола, вцепилась в спинку стула, чтобы не поддаться соблазну взяться за полено.
Громов развернулся ко мне.