Мы шли через сени, и я чувствовала его за спиной — тяжелый шаг, запах одежды, которая не просыхала на печи, потому что плаща у него больше не было. Он молчал, и я была ему за это благодарна. На чердак вела узкая лестница, и я пошла первой, подняв фонарь.

Олли сидел на соломенном тюфяке, прижав колени к груди. Он всегда так сидел после превращения — компактно, будто пытался стать меньше, чем был. На его руке, от запястья к локтю, тянулся ожог в форме еловой ветви со звездой и тремя точками. Я видела этот рисунок на браслете в подвале. Я видела его на собственной коже, когда перерисовывала углем на бумагу.

— Олли, — сказала я тихо. — Это Роан. Он будет здесь, пока я перевязываю.

Мальчик посмотрел на меня, потом на Роана, и я заметила, как его пальцы сжались на колене. Он не говорил — печать немоты работала в обе стороны, не только в драконьей форме. Но он кивнул, и это было разрешение.

Я опустилась на колени рядом с ним, достала из кармана передника чистую полотняную ленту, пропитанную отваром из коры и меда. Роан сел на корточки с другой стороны, и я увидела, как он кладет ладони на колени, чтобы не мешать. Его пальцы были длинными, чистыми, со шрамом от чернильницы на среднем пальце.

— Держите, — сказала я и подала ему горшок с мазью. — Зачерпните ножтем, сколько войдет на подушечку. Не на кончик, на подушечку.

Он зачерпнул. Я видела, как он смотрит на ожог, и знала, что он видит: узор браслета, который лежит сейчас в подвале в оловянной коробке. Он видел это и молчал, и я не была уверена, что он правильно поймет мою просьбу, но я все равно сказала:

— Наложите мазь от звезды к локтю. Медленно. Если он дернется — остановитесь, дождитесь, пока я прижму запястье.

Он наложил. Олли не дернулся. Мальчик смотрел на Роана так, как дети смотрят на взрослых, которым можно доверить боль, — с тем особенным доверием, которое нельзя заслужить словами, только руками.

Я обмотала руку лентой, затянула узел у запястья, потом поверх — вторую ленту, чтобы держала. Руки мои пахли медом и дымом, и я знала, что от него сейчас тоже пахнет медом, и это было бы смешно, если бы не было так страшно.

— Три дня, — сказала я, не поднимая головы. — Три дня без превращения, и ожог перестанет расти. Если получится удержать его в форме до возвращения имени, рисунок сойдет полностью. Если нет — новая ветвь, ближе к сердцу.

Роан кивнул. Он не спрашивал, откуда я это знаю. Он видел браслеты, он видел расписку прежнего смотрителя, он видел мою работу.

— Я могу остаться на ночь, — сказал он. — Если вам нужно, чтобы кто-то дежурил у двери.